— Кого еще черт несет в такой час? — прошептала Ариана, но не двинулась с места.
Я смотрела туда, откуда доносился звук, и сердце колотилось где-то в горле. Фары показались неожиданно — две яркие точки, вынырнувшие из-за поворота, того самого, где пять лет назад...
Машина ползла медленно. Слишком медленно для этой трассы, слишком осторожно. Она остановилась метрах в пятидесяти от нас, и мотор заглох. Свет фар погас, оставив после себя цветные круги перед глазами.
Тишина. Только ветер и мое собственное дыхание, слишком громкое в этой тишине.
Дверь машины открылась. Скрипнула — старая, неухоженная. Шаги. Один человек. Тяжелые, неуверенные шаги по разбитому асфальту.
— Уходим? — тихо спросил Кейн, но не двинулся.
— Нет, — ответила я, сама не зная почему.
Фигура приближалась. Луна вышла из-за облака, и я увидела...
Нет.
Этого не может быть.
Я вскочила, термос упал на бетон, кофе разлился темной лужей. Ариана рядом тоже встала, и я почувствовала, как ее пальцы вцепились в мой рукав.
— Дарсия... — выдохнула она.
Но я уже не слышала.
Потому что человек, который вышел из темноты, был моим братом.
Роберт.
Он остановился в пяти шагах от нас, и я смотрела на него и не узнавала. Исхудавший, седой — не седой, а выцветший какой-то, будто краска жизни вытекла из него вся, до последней капли. Одет в дешевую куртку, какие носят рабочие на стройках. В руках — пакет. Обычный полиэтиленовый пакет, какие дают в супермаркетах.
— Дарсия, — сказал он.
Голос. Этот голос я помнила с детства. Которым он звал меня ужинать. Которым утешал, когда я разбила коленку. Которым сказал мне тогда, пять лет назад: "Я должен был это сделать".
Я сделала шаг назад. Потом еще один.
— Уходи, — сказала я. Голос дрожал, срывался. — Уходи, Роберт. Не смей приближаться.
Он не ушел. Он стоял и смотрел на меня глазами, в которых не было ничего, кроме боли. Такой боли, что у меня внутри все перевернулось.
— Я не трону тебя, — сказал он тихо. — Я просто... я каждый год прихожу сюда. В этот день. Приношу ему...
Он поднял пакет. Я заглянула внутрь и увидела банку пива, шоколадку, пачку сигарет. Те, которые курил Дэмиан.
— Ты... — начала Ариана, и в ее голосе звенела сталь. — Ты приносишь ему? Ты? После того, что сделал?
Роберт перевел на нее взгляд. Долгий, тяжелый.
— Я знаю, что ты имеешь право меня ненавидеть, — сказал он. — Вы все имеете право. Я не прошу прощения. Я не прошу забыть. Я просто... я не могу не приходить.
И он, оставив пакет ушёл. Я взяла пакет и достала оттуда сигареты.
—Я поеду, Ари. Если захочешь меня увидеть, то приезжай сюда, -произнесла я, и села в машину.
На кладбище было холоднее, чем в городе. Я сидела на земле, держала в пальцах сигарету и вдыхала запах дыма. Он напоминал мне о том, кто принимал меня такой, какая я есть.
—Ты ведь и правда полюбил меня только за эмоции, да, Дэмиан? Я же полюбила тебя за то, что ты видел во мне сильного человека. По-настоящему сильного.
Я затянулась, взглянула на фото и улыбнулась.
—Почему ты не сказал мне о том, что твой отец не был против меня?
Я затянулась в последний раз. Горячий дым обжег горло, смешиваясь с холодом, который шел от земли, от могильной плиты, от всей этой промерзшей реальности. Сигарета догорела до самого фильтра, обжигая пальцы, но я не сразу почувствовала боль — чувствительность возвращалась ко мне порциями, дозами, которые мое тело могло выдержать.
Я посмотрела на фотографию на памятнике. Дэмиан смотрел оттуда своими невозможными глазами — дерзкими, живыми, смеющимися. Он будто хотел спросить: «Ну что, Андерсон, допрыгалась? Приехала все-таки?»
— Да, — прошептала я вслух, и мой голос прозвучал так тихо, что ветер унес его раньше, чем слово долетело до гранита. — Приехала.
Пепел сорвался с моих пальцев и полетел вниз, серой пыльцой оседая на увядшую траву у подножия плиты. Я смотрела, как ветер подхватывает его, кружит, уносит куда-то в темноту, и вдруг подумала о том, как странно устроена память. Она ведь тоже — как пепел. Вроде бы ничего не осталось, одна пыль, а дунет ветер — и снова застилает глаза, не дает дышать, заставляя вспоминать каждую мелочь.
Захотелось лечь. Прямо здесь, на холодную землю, прижаться щекой к граниту, обнять этот холодный камень, под которым лежало все, что осталось от моей молодости, от моей любви, от меня самой — прежней. Но я не легла. Я стояла, в последний раз сжимая в пальцах окурок, и чувствовала, как внутри тает та ледяная корка, которой я обложила свое сердце пять лет назад.