Глава 5. Воспоминания.
Дэмиан Романо
Бензиновая гарь, едким туманом окутывавшая трассу, въедалась в каждую пору кожи, прожигала слизистую, вызывая тошнотворный привкус во рту. Адреналин, искусственно разогнанный до предела, словно скисшее, отравленное вино, мутил рассудок, лишая его ясности и четкости. В ушах звенел первобытный рев мощных, взбешенных моторов, переплетавшийся с жутким треском ломающихся костей – звук, который не забудешь никогда. Чьих костей? Уже не имело никакого значения. В тот момент важен был лишь один, всепоглощающий вкус – вкус поражения, горький, словно полынь, разъедающий душу ядовитой кислотой, отравляющий все вокруг.
После финального свистка, после того как трибуны перестали рукоплескать чужой победе, я сидел в полумраке салона автомобиля, измотанный и раздавленный. Мое поражение отражалось в каждом блике приборной панели, в каждой вибрации мотора. Отец. Его гранитный профиль, всегда суровый и невозмутимый, казался в этой гнетущей обстановке еще более незыблемым, словно высеченным из самой скалы. Ни слова упрека не сорвалось с его уст, ни тени осуждения не мелькнуло в его темных глазах – лишь жуткая, всепоглощающая тишина, давящая своим весом, бьющая по барабанным перепонкам, словно град. Лучше бы он орал, проклинал меня и мою чертову машину, напомнил о фамилии, о славном имени нашего клана, о том, как я всех подставил, опозорил, предал. Ярость, проклятия, даже физическая боль были бы легче этого ледяного молчания, этого оглушительного равнодушия. Молчание отца было хуже всего. Оно говорило больше, чем любые слова, выносило приговор без суда и следствия.
В голове, словно на заколдованном экране, с маниакальной настойчивостью вспыхивала картина финишной прямой: Дарсия, словно хищная птица, проносится мимо меня, оставляя лишь глотать клубы пыли и горечь неудачи. Её торжествующий взгляд, полный неприкрытого превосходства, дерзкая, вызывающая улыбка – яркая, невыносимо прекрасная и смертельно ядовитая. В тот самый момент, в эту проклятую секунду, я возненавидел её талант, её нелепую удачу, её проклятое существование, перечеркнувшее все мои планы, надежды и амбиции. Ярость, копившаяся неделями, отравленная постоянным напряжением и страхом провала, вырвалась наружу злобным, неконтролируемым выкриком, жалкой попыткой унизить её, запятнать её триумф, хоть как-то уменьшить собственную ничтожность.
Но и этого мне не позволили. Практически из ниоткуда появился её брат – холеный, самоуверенный выскочка, с презрительным, оценивающим взглядом и ледяным, обжигающим спокойствием. В глазах читалось явное превосходство и легкое отвращение. Вспышка – и вот уже кулаки молотят друг друга, смешивая адреналин и ненависть в смертельную, кипящую, ядовитую смесь. Я дрался, словно загнанный в угол зверь, отчаянно пытаясь выбить проклятый стыд, гложущую вину за собственную слабость, за собственное бессилие. Но даже в драке, в этом животном, первобытном порыве, я чувствовал себя проигравшим. Даже там, в самом эпицентре хаоса, она, Дарсия, стояла перед глазами, словно насмехаясь над моей беспомощностью, моей неспособностью победить.
Ярость, отчаяние и унижение сплелись в тугой узел, сдавливая горло, лишая возможности дышать. Наконец, я не выдержал. Мои силы иссякли, как вода в пересохшем русле.
– Я облажался, – прохрипел я, с трудом ворочая пересохшим языком, не отрывая взгляда от монотонной серости дороги, уходящей вдаль.
В ответ – тишина, давящая своим весом, оглушающая своей пустотой.
– Я подвел нас всех.
Отец молчал. Но в его молчании клокотал сдерживаемый гнев, готовый выплеснуться наружу в любой момент. Я видел, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших руль. Глаза были сосредоточены на дороге, но я знал, что по приезду домой меня ждет настоящий разгром, буря, после которой ничего не останется целым. Я украдкой взглянул на Ариану, все еще пылающую желанием отомстить Дарсии, готовую вырвать волосы этой "суке", как она выразилась.
– Надо было прикончить её там, – вырвалось у сестры, опьяненной зрелищем драки и жаждущей крови. Я бросил на нее предостерегающий взгляд, приказывая замолчать, остановить этот бессмысленный поток яда.
Первым в дом вошел я, сломленный и опустошенный. За мной, как тень, следовала Ариана, все еще не остывшая от ярости. Мама, услышав шум, подбежала к нам, оглядывая с тревогой. Её взгляд скользнул по Ариане, задержался на отце, но, когда остановился на мне, глаза округлились от ужаса. Сломанный палец, неестественно вывернутый в сторону, багровые синяки, расплывающиеся по всему телу и лицу, засохшая кровь на разбитой губе – вот что её так напугало, поразило, лишило дара речи.