И скоро я это сделаю. Я найду его, чего бы мне это ни стоило, и заставлю ответить на все мои вопросы, глядя мне прямо в глаза. Я хочу знать, что произошло, почему он так поступил с нами.
Ведь я должен знать, в кого я пошёл, понимать, почему за моей спиной шепчутся "Миллер номер 2". Я должен понять, какая тьма скрывается в моей крови, чтобы суметь её контролировать.
Глава 6. Ночь ошибок.
Дарсия Андерсон
Дом не просто встретил — он обрушился на меня давящей, густой тишиной, той самой, что звенит в ушах громче любого крика. Воздух в прихожей был неподвижен и тяжел, словно пропитан прахом всех наших ошибок и невысказанных слов. Только прерывистое, тяжелое дыхание, вырывавшееся из моей груди, нарушало эту гробовую атмосферу, выдавая бурю, сотрясавшую меня изнутри. Я захлопнула дубовую дверь с такой необузданной силой, что вздрогнули и зазвенели тонким, жалобным хрустальным перезвоном даже стекла в старинных окнах, — протест против правил, против всего этого театрального этикета, в котором мы задыхались. Мой гнев был уже не просто эмоцией — он превратился в цунами, копившее мощь годами и теперь готовое смести на своем пути любые преграды, любые условности.
Пространство за спиной сжалось. Роберт, не говоря ни слова, толкнул меня в спину, грубо направляя в глубь особняка — в кабинет отца, наше привычное поле для битв. Его ярость витала в воздухе плотным, едким туманом, ее можно было ощутить кожей — горячее излучение, исходившее от его фигуры.
– Что это было, черт тебя побери?! — его голос не прорычал, а сорвался с самого дна гортани, низкий, хриплый, лишенный всяких следов братской теплоты. Он не оставил мне ни пяди пространства для маневра, ни секунды на то, чтобы собраться с мыслями. – У тебя хоть на грамм мозгов в голове хватило, чтобы осознать, какую опасность ты на себя навлекла? Не на себя — на всю нашу семью! Каждый человек в этой организации сейчас под прицелом из-за твоего мальчишеского порыва!
– Я выиграла гонку, — выдавила я сквозь стиснутые зубы, ощущая, как каждое слово режет мне горло, словно битое стекло. Я старалась сдержать рвущийся наружу вихрь, но он бился в груди, требуя выхода.
– Выиграла? — Роберт усмехнулся, и этот звук был хуже самой оглушительной пощечины. Он был леденящим, пропитанным таким презрением, что у меня по спине пробежали мурашки. – Ты все еще живешь в какой-то детской сказке? Ты думаешь, это гонки на картинге в парке развлечений? Ты хоть на секунду представила, что бы случилось, если бы Дэмиан…
Имя прозвучало в тишине кабинета как плевок на полированный пол, оскверняя память о всех наших потерях. Мои пальцы впились в ладони так, что суставы побелели, а под ногтями заныла тупая боль.
– Дэмиан? — Я выдохнула его имя, насытив каждый слог ледяным, уничтожающим презрением. – Он приставил ко лбу мой же пистолет, Роберт. Прямо у финишной черты, на глазах у полгорода. Он смотрел мне в глаза и жаждал увидеть в них страх перед смертью. Он собирался меня прикончить, как бездомную собаку!
– Ты просто безрассудная дура, что вообще сунулась на эту трассу! — закричал он, и его взгляд, обычно такой расчетливый и холодный, сейчас пылал безумием, отражая пламя камина. – Ты выставила нас всех на посмешище и под удар!
– Я выиграла, — повторила я с упрямой, детской настойчивостью, от которой сама себе казалась жалкой. – Разве этого не достаточно? Мы забрали их территорию, их деньги, их гордость!
– Хватит нести этот бред! — его рык потряс воздух. – Это не соревнование! Это война, Дарсия! Грязная, кровавая война, где победителей не награждают кубками, а просто оставляют в живых до следующего раза! Ты играешь в игры, когда вокруг льется настоящая кровь!
Война. Одно это слово, короткое и уродливое, обрушилось на меня всей своей свинцовой тяжестью. Я устала от этой бесконечной войны до самой глубины души, до костного мозга. Устала каждый день примерять на себя кожу холодной, безжалостной хищницы, той, кем я, возможно, и была, но кем никогда не хотела быть полностью. Я носила эту маску, потому что должна была. Потому что после смерти отца именно я, его дочь, стала правой рукой нового дона — собственного брата. И эта роль выжигала во мне все живое.
– Если бы отец был жив… — голос мой внезапно сорвался, став хриплым и надтреснутым. – Если бы он был жив, я бы никогда, слышишь, НИКОГДА не позволила втянуть себя в этот адский водоворот! Мне нахрен не сдалась ваша война, я умираю от этой усталости, блядь! Но кому есть до этого дело? Кто хоть раз спросил: «Дарсия, как ты себя чувствуешь? Как ты справляешься?» Никто! Я одна в этом кошмаре, абсолютно одна! — Я выкрикивала эти слова, чувствуя, как слезы гнева и отчаяния подступают к горлу, и резко отвернулась к окну, чтобы не дать ему увидеть свою слабость.