– Просто прекрасно, блядь, — протянул он, и в его голосе послышалось не раздражение, а какое-то саркастическое удовольствие, когда он узнал меня. – Андерсон. Может, тебе вообще права не давали? Или глаза сегодня не в настроении?
– Не твоя забота, ублюдок. Сама разберусь, — отрезала я грубо, начиная шарить в разбитом салоне в поисках телефона.
– Любопытно, — он сделал неспешный шаг в мою сторону. – Как такая хрупкая девчонка ухитрилась обставить самого Дэмиана Романо на прямой, а теперь врезалась в стоящего на месте инвалида. Слепая курица, да и только.
Что-то во мне щелкнуло. Прекратилось. Вся накопленная ярость, унижение, боль — все нашло выход в одном импульсивном движении. Я резко подошла к нему и со всей силы ударила по лицу раскрытой ладонью. Звук получился сочным, громким. Миллер отшатнулся, прикрыл покрасневшую скулу и медленно перевел на меня взгляд. Но вместо злобы в его глазах вспыхнул азарт, и он рассмеялся — низко, глухо, от всего горла.
– И куда это ты так неслась, стрекоза? — спросил он, вытирая уголок рта.
– В клуб. Забыться. Спасибо, что окончательно добил мой вечер, — буркнула я, и тут заметила, что он протягивает мне не телефон, а толстую пачку стодолларовых купюр.
– Я недавно из России вернулся, — легко сказал он. — Дела хороши, настроение — тем более. Не кисни, куколка. Все проблемы — временны, а вот удачный момент, чтобы выпить с интересным человеком, нужно ловить.
«Куколка». Это слово повисло в воздухе. Он что, издевается?
***
Два часа спустя я сидела на бархатном диване в самой удаленной VIP-зоне клуба «Эпицентр». Грохочущий бас бил в ребра, стробоскопы выхватывали из темноты чужие лица. Теодоро, оказавшийся на удивление харизматичным и обаятельным в состоянии подпития, настойчиво рекламировал мне русскую водку, наливая ее из матового графина в стопки с ледяным дном.
– За то, чтобы враги стали… кем? — крикнул он, перекрывая музыку, и чокнулся со мной.
Мы выпили. Одна стопка, другая, третья… Водка обжигала горло, но приносила долгожданное онемение. Я потеряла счет. Теодоро смеялся непонятно над чем, а я, поймав его взгляд, впервые за вечер искренне улыбнулась, снова наливая.
– Эй, полегче, куколка! — закричал он мне на ухо, когда я потянулась за графином в пятнадцатый или двадцатый раз.
– Поздно предупреждать, гений, — усмехнулась я, чувствуя, как пол плывет у меня под ногами.
Он наклонился ко мне так близко, что я почувствовала запах его дорогого одеколона и той же водки.
– А что если… — его голос стал вдруг серьезным, прорезав шум. – Что если положить конец всей этой ерунде? Нашей маленькой войне. Дать нашим парням возможность выдохнуть, а самим наконец-то перестать смотреть друг на друга через прицел? — И прежде чем я что-то успела сказать, он шлепнул на стол передо мной тонкую кожаную папку.
Я откинулась на спинку дивана, и на моих губах расплылась хитрая, пьяная улыбка. Он смотрел на меня с вызовом, ожидая реакции. Что терять? Роберт выгнал. Клану я уже изменила одним своим бегством. Я с торжествующим видом выхватила из его рук дорогую перьевую ручку, с размаху поставила свою подпись на последней странице и, гордо подняв подбородок, швырнула папку обратно.
– Твой брат — дон. А ты взяла и подмахнула мирный договор с вражеским кланом, даже не прочитав, — констатировал Теодоро, и в его глазах мелькнуло что-то нечитаемое.
– Мне никто в этой жизни не указ! — воскликнула я с пьяной бравадой, размахивая руками. – Если я захочу, я могу прямо сейчас подписать мир с Каморрой, переспать с тобой, продать свой особняк, и мне абсолютно плевать, что подумает мой брат или кто-либо еще!
Я видела, как со стороны нас снимают на телефон. Видела перешептывания. И в тот момент это не бесило, а наоборот, возбуждало. Это был мой бунт, моя истерика, выплеснувшаяся на всеобщее обозрение.
– Последний вариант из твоего списка звучит особенно многообещающе, — заметил он, прикуривая сигару.
И вот я уже мчусь на его личном «Майбахе» по ночному городу. Меня не пугал ни возрастной разрыв, ни тот факт, что еще вчера мы готовы были перерезать друг другу глотки. В этом была какая-то извращенная, горькая ирония.
***
Его пентхаус встретил меня густым, удушающим коктейлем запахов: выдержанный коньяк, дорогие сигары, аромат вощеного дерева и старой кожи. Этот запах был таким же двойственным, как и сам Миллер — он вызывал отвращение и влечение одновременно.
Я стояла посреди огромной гостиной, чувствуя себя затерянной и глупой. Он наблюдал за мной с порога, как коллекционер за редким экземпляром. В его темных глазах плясали черти — смесь любопытства, голода и какой-то бесконечной усталости, зеркальной моей. Мы оба были измотаны этой войной. И, возможно, в этом пьяном помешательстве мир на секунду показался нам слаще победы.