Казалось, будто я все еще нахожусь в глубоком, тихом омуте, на самом его дне. Я до сих пор не мог осознать, принять той чудовищной реальности, что мой брат, мой оплот, мертв. Даже сама мысль об этом звучала в голове дико и нелепо, будто бы чья-то злая, неуместная шутка, в которую никто не смеет поверить.
— Дэмиан, — раздался рядом тихий, почти беззвучный голос. Я повернул голову и увидел Ариану.
Ее всегда такие живые, яркие глаза теперь потускнели, стали пустыми, словно из них навсегда ушла жизнь, выжали всю душу. Она смотрела на меня с немой мольбой, желая, чтобы я сказал ей те самые спасительные слова: «Это все лишь страшный сон, милая, скоро проснемся». Но мне и самому отчаянно нужен был кто-то, кто сказал бы мне то же самое.
— Я не верю в это, Ари… Не верю, — тихо, почти шепотом произнес я, и сестра, не выдержав, прижалась ко мне, обняв так крепко, как будто боялась, что я тоже исчезну.
Моя мама. Я наблюдал за ней со стороны и видел, как она медленно, но неотвратимо гаснет, как свеча на сквозняке. В ее когда-то таких выразительных глазах не осталось ни искорки, лишь пустота и бездонная печаль. На лице за считанные дни проступили глубокие, заметные морщины, ее всегда такая изящная фигура казалась исхудавшей, почти прозрачной. Каждый день, каждый час она однообразно повторяла, как заведенная: «Я убью его. Я лично убью его». Мама жаждала мести сильнее, острее, чем все мы вместе взятые, потому что ее материнское сердце было не просто разбито — оно истекало кровью и болью каждую секунду.
Когда я наконец подошел ближе к открытому гробу, мое собственное сердце пропустило удар, а потом застучало с бешеной силой. Бледное, восковое лицо, синюшные, неестественно сомкнутые губы и абсолютно неподвижное тело оставили в моей душе жуткий, неизгладимый отпечаток. За свою жизнь я видел много смертей, много бездыханных тел, но я никогда, слышишь, НИКОГДА не хотел увидеть тело собственного брата, лежащего в гробу под траурным покрывалом.
Перед глазами невольно всплыл совсем другой образ, живой:
«– Мама снова плачет из-за этого ублюдка, да? – тогда резко, без предисловий, спросил он, прожигая меня насквозь своим тяжелым взглядом.
Я застыл на пороге его комнаты, словно пораженный громом среди ясного неба. Адамо обращался ко мне напрямую, по-человечески, крайне редко. Последний раз, наверное, было, когда мне лет двенадцать стукнуло. Я знал, что однажды он не выдержал и сорвался на маму, выложив ей все, что думает о ее бесконечной, изматывающей надежде на возвращение Теодоро. Эта ее надежда, это томительное ожидание хоть какой-то связи с «тем ублюдком», как он его всегда называл, вызывали в нем лишь глубочайшее отвращение и яростный гнев.
– Его номер, – коротко бросил Адамо, протягивая мне небольшой, сложенный в несколько раз листок бумаги. – Его легко пробить в любой базе. Он, в конце концов, довольно известная персона.
– Спасибо, – так же коротко и сухо ответил я, не отрываясь всматриваясь в его глаза. И в глубине этих холодных глаз я увидел не только привычные злость и презрение, но и что-то еще, странное, похожее на понимание, даже на сочувствие.
Он знал. Он знал, что я хочу, мне нужно услышать голос этого человека, своего дяди. Он презирал его всей душой, осуждал за каждый его поступок, но при этом… он понимал мое желание. Он хотел, чтобы я сам все узнал, сам составил свое мнение, сделал свои выводы. Адамо приложил реальные усилия, чтобы раздобыть этот засекреченный номер, чтобы помочь мне, своему брату, несмотря на всю личную, выстраданную ненависть к Теодоро.
– Я ценю тебя знаешь ли. Хоть и не показываю этого никогда, – вырвалось у меня тогда, и я почувствовал, как к горлу подступает предательский ком, а на глаза наворачиваются слезы. И, не дожидаясь его ответа, резко развернулся и ушел, оставив его одного в полумраке его высокотехнологичной компьютерной берлоги».
— Все мы ведь знаем, что Адамо разговаривал только с теми, кто был ему по-настоящему близок, с кем он чувствовал родство душ, — прошептал я, больше для себя, и заметил едва уловимый, почти кивок Арианы.
До меня снова донесся приглушенный голос мамы, которая, стоя у гроба, умоляла своего сына встать, умоляла окружающих людей сказать ей, что это всего лишь кошмар, страшный сон. По ее осунувшимся, с резко очерченными скулами, снова катились беззвучные слезы. Отец, сам едва сдерживаясь, с лицом, превратившимся в каменную маску, мягко, но настойчиво увел маму в сторону, крепко обнимая ее за плечи. Я медленно подошел к самому краю гроба, еще раз окинул взглядом брата и все еще отказывался осознавать реальность происходящего.