— Адамо, ты что, так долго спать собрался?.. — прошептал я, склоняясь над ним так низко, что почувствовал запах ладана и смерти. — Братик, ты же прекрасно знаешь, я всегда буду рядом, всегда. Не отстраняйся от нас сейчас, прошу тебя…
Ответа, конечно же, не последовало, и эта тишина, эта неподвижность причиняли физическую боль где-то глубоко внутри. Я положил свою больную, все еще забинтованную руку на полированную деревянную крышку гроба. И за все эти гребаные, нескончаемые дни я впервые почувствовал, как по моим щекам, предательски горячие, катятся слезы, оставляя влажные дорожки на коже.
— Почему ты не отвечаешь, брат? Я же знаю, ты можешь говорить, когда захочешь. Ответь мне хоть что-нибудь, прошу тебя, — с трудом выдавил я из себя, а слезы текли уже рекой, неконтролируемо. Я сжал край гроба так сильно, что побелели костяшки пальцев, и острая боль в раненой ладони пронзила мозг, смешавшись с душевной.
Я не выдержал. Быстро, почти побежал, отступил от гроба, от этой толпы. Чувство, будто мое горло сдавили стальные тиски, стало невыносимым. Я отошел подальше от людей, к одинокому дереву, и, упершись руками в колени, пытался отдышаться, глотая ртом воздух. Было тяжело. Невыносимо тяжело.
— Прими мои самые искренние соболезнования, Рипер. Я… я никогда никому не желала смерти, ведь я прекрасно знаю из собственного опыта, насколько это больно и бесповоротно, — передо мной возникла женская фигура, та самая, что всегда вызывала во мне бурю совершенно иных, сложных эмоций.
Гнев. Жажда. Проклятая зависимость.
Дарсия стояла прямо передо мной, одетая, как и полагается, во все черное — строгое платье до колен, шляпка с вуалью, скрывающей часть лица. Но в ее обычно таких насмешливых глазах сейчас читалась неподдельная, глубокая грусть, и это меня искренне удивило.
И впервые за все эти дни, за все время, что я знал эту девушку, я почувствовал, как из самой глубины души поднимается та самая, дикая, ничем не сдерживаемая злость. И почему-то именно сейчас, именно когда она стояла рядом, предлагая свои жалкие соболезнования. Внезапно для самого себя, движимый слепым порывом, я резко шагнул вперед и схватил ее за горло, сжал пальцы с такой силой, на какую только был способен. Мне в этот миг отчаянно хотелось увидеть чей-то страх, ощутить чью-то боль, выплеснуть свою, и поэтому я сжал ее хрупкую шею еще сильнее.
— Дэмиан, что ты делаешь?! Отпусти ее немедленно! — заорал отец, бросаясь ко мне и пытаясь оттащить мои руки. — Быстро, кто-нибудь, принеси его таблетки! Они в машине, в бардачке! Живо!
Отец силой оттаскивал меня, я видел мельком, как Дарсия пытается отдышаться, рядом с ней стоят её братья. Чувствую, как кто-то суёт мне таблетки в рот, и это выводит меня из себя ещё быстрее.
Если всё это сон, то надеюсь, я очень скоро проснусь.
Глава 8. Глоток яда.
Дэмиан Романо
Мир потерял цвет ровно неделю назад. В тот день, когда Адамо… его не стало. Пистолетный выстрел, эхом разнесшийся по вечерней тишине, оставил рубец не только на его теле, но и в самой ткани моей жизни. Семь дней. Семь суток агонии, замаскированной под тихую, приличную скорбь. Семь дней попыток дышать в реальности, где больше не существует Адамо. Моего Адамо.
Он был не просто братом. Он был моей missing half, второй стороной монеты, отчеканенной самой судьбой. Мы делили всё с самого детства: радости и обиды, самые сокровенные мечты и ночные страхи. Он был моим лучшим другом, негласным наставником, щитом от всего мира. Он безошибочно умел развеять мою хандру или вдохнуть силы одним лишь словом. Он был моей опорой, моей надеждой, единственным маяком в бушующем и несправедливом океане жизни. А теперь этот свет погас.
Первые дни я провёл, запершись в своей комнате. Не ел, не пил, не спал. Просто лежал, уставившись в потолок, пытаясь силой мысли осознать, переварить, принять эту новую, чудовищную реальность. Пытаясь понять, как можно делать следующий вдох в мире, где его больше нет. Но мозг отказывался работать, в нём пульсировала лишь одна примитивная, животная мысль: его нет. Его нет. Его нет.
Боль была не острой, не похожей на укол. Она была иной — тугой, давящей, всепоглощающей. Она высасывала из меня жизнь медленно и методично, как насос, не оставляя взамен ничего, кроме густого, липкого отчаяния. Казалось, внутри моей груди зияет чёрная, бездонная полость, которую ничем не заполнить и не залатать.
Ночью меня навещали кошмары. Вернее, не кошмары, а единственная кошмарная сцена, прокручивающаяся снова и снова, как испорченная киноплёнка. Его лицо, искажённое внезапным пониманием. Его глаза, в которых мелькал не страх, а какая-то детская обида. Глухой хлопок выстрела. Как он неестественно, по-кукольному оседает на землю. И моё собственное тело, предательски застывшее в столбняке, неспособное сдвинуться с места, чтобы крикнуть, броситься, закрыть его собой.