После каждого такого пробуждения, обливаясь ледяным потом, я на секунду убеждал себя, что это лишь дурной сон. Что стоит открыть дверь — и я услышу его смех из гостиной. Но нет. С каждым разом, видя пустоту в его комнате, я сходил с ума понемногу, безвозвратно.
Дядя. Мысль о нём заставляла ненависть вздыматься во мне такой токсичной волной, что я физически чувствовал её привкус на языке. Я мечтал об одном: оказаться с ним лицом к лицу и вцепиться пальцами в его глотку, сжимая до тех пор, пока в его глазах не отразится тот же ужас, что поселился в моей душе.
Месть. Лишь это слово теперь наполняло моё существование смыслом. Одно оно заставляло кровь двигаться по венам, а лёгкие — делать следующий вдох. Я превращусь в тень. Я стану ходячим кошмаром. Я буду безжалостной карой, обрушивающейся на их благополучные, сытые жизни. Я вырву их проклятый клан с корнем, уничтожу всё, что им дорого. Я заставлю их испытать ту же всесокрушающую боль, что испытываю я.
— Дэмиан.
Снаружи постучали. Голос Ари, тихий и неуверенный.
— Открой, пожалуйста.
Я не мог пошевелиться. Каждая мышца, каждая кость болела так, будто меня медленно перемалывали в жерновах. Будто я сгорел дотла, и от меня остались лишь обугленные, дымящиеся осколки. Лишь когда за дверью затихли её шаги, из моей груди вырвался протяжный, хриплый выдох — будто это был первый вдох за все семь дней.
Адамо был моим братом в самом полном смысле этого слова. Той самой рукой, что всегда готова была поддержать. Единственным существом, чьему молчанию я доверял безраздельно. Тем, на кого можно было положиться слепо, не оглядываясь. Он знал все мои тайны, все тёмные уголки души. Он знал о моей странной, позорной зависимости — о той жажде, с которой я поглощал чужой страх и чужие сильные эмоции, как наркотик.
Я вспомнил, как мы, будучи подростками, мечтали о будущем. «Представь, Адамо, — говорил я ему, — мы ещё приведём в этот дом своих детей. Они будут такими же, как мы — сильными, несломленными, непобеждёнными». Я был в этом абсолютно уверен. Это казалось такой же неотъемлемой частью грядущего, как восход солнца.
Судьба распорядилась иначе.
Я заставил себя подняться и вышел в коридор. Тишина здесь была иной — густой, давящей, траурной. Не было слышно привычного смеха Ари, не доносилось весёлых криков. Лишь тихий, надрывный плач матери, пробивавшийся сквозь стены. Услышав очередной сдавленный всхлип, я почувствовал, как в сердце впивается знакомое лезвие горя. Я знал, где её искать. Я направился в комнату Адамо.
Дверь была приоткрыта. Мама сидела на его кровати, сгорбившись, и в её руках была его старая футболка. Она подняла на меня взгляд — и я рухнул в бездну. В её глазах не было жизни, лишь пустота, затопленная слезами.
— Иди сюда, Дэмиан, — тихо попросила она, сделав едва уловимое движение рукой.
Её голос, всегда такой звонкий и тёплый, осел и потускнел. Глаза, обычно сияющие, потемнели и ввалились. Руки, такие сильные и умелые, казались беспомощными и исхудавшими. Мне стало страшно — жутко, панически страшно, что в какой-то миг она просто растворится в этом горе, исчезнет, не оставив и следа.
Я подошёл, опустился рядом и крепко, изо всех сил обнял её. Она прижалась ко мне и снова зарыдала — беззвучно, содрогаясь всем телом. Я чувствовал, как её слёзы просачиваются сквозь ткань моей футболки, чувствовал всю глубину её материнской муки, и от сознания своего бессилия что-либо изменить меня буквально разрывало изнутри.
— Ты пьёшь таблетки, сынок? — внезапно спросила она, отрываясь и глядя на меня своими мокрыми, выцветшими глазами.
— Да, — солгал я мгновенно, без колебаний. Не мог же я добавить ещё одну каплю отчаяния в её переполненную чашу.
Сзади послышались тяжёлые, мерные шаги. Я обернулся. В дверном проёме стоял отец. Он казался скалой, неколебимой крепостью, но и в его взгляде, обычно твёрдом и непроницаемом, жила теперь тайная, глубоко запрятанная боль. Скорбь отца, потерявшего сына. Он молча сел рядом, и мама тут же приникла к нему, ища опоры. А я смотрел в его лицо, пытаясь найти в нём хоть крупицу старой уверенности.