И вдруг меня окатила ледяная волна ужаса. На мгновение, всего на долю секунды, я увидел не отца, а Адамо. Он смотрел на меня с его обычной, чуть ироничной улыбкой, прищурясь от невидимого солнца.
— Дэмиан, что с тобой? — голос отца прозвучал резко, вернув меня в реальность.
Я резко дёрнулся, моргнул.
— Всё в порядке. Я… я пойду к Ариане.
Я вышел, будто спасаясь бегством. Дверь в комнату сестры была закрыта. Я застыл перед ней, не в силах постучать. Из-за створок доносились приглушённые рыдания — не громкие и истеричные, а тихие, усталые, будто она плакала все эти семь дней без перерыва и в её теле просто не осталось сил на громкий звук. Я сжал кулак, занёс его, но замер. Что я мог сказать? Какие пустые, избитые слова утешения предложить, когда внутри самого всё было выжжено дотла, превращено в холодный пепел?
Я всё-таки постучал. Рыдания на мгновение стихли, затаились.
— Войди.
Голос Ари был хриплым, безжизненным, лишённым каких бы то ни было интонаций. Я толкнул дверь.
Комната, всегда такая светлая, яркая, заваленная книгами и её собственными эскизами, погрузилась в полумрак. Шторы были задернуты наглухо. Ариана сидела на кровати, обняв колени, уткнувшись лицом в согнутые ноги. Её плечи мелко, непрерывно вздрагивали. На полу, будто брошенный якорь, лежала чёрная футболка Адамо — та самая, в которой он гонял с нами в футбол во дворе, задорно споря о пенальти. От неё, казалось, ещё веяло его теплом и запахом — дождя, яблок и беззаботности.
Я присел на самый край кровати, не решаясь прикоснуться к ней. Слова, которые я заранее придумал, застряли в горле мёртвым, тяжёлым комом. «Всё будет хорошо» — было бы ложью. «Он в лучшем мире» — кощунством. «Держись» — бесполезным и жестоким призывом.
— Он обещал прийти на мою свадьбу, — вдруг сказала она в полную тишину, её голос прозвучал глухо, как из глубокого колодца. — Он сказал, что будет моим свидетелем.
Во мне что-то надломилось с тихим, щемящим хрустом. Это была не ярость, не холодная решимость мести — а простая, невыносимая, человеческая боль. Боль за неё. За маму. За отца, который из последних сил держал на себе рухнувший небосвод семьи. Я медленно, почти неверно, протянул руку и положил её ладонью на её вздрагивающую спину, ощущая под тонкой тканью хрупкость её косточек.
— Он увидит, — хрипло выдохнул я, и мои слова прозвучали не как утешение, а как клятва, данная в пустоте. — Он будет смотреть. Оттуда. И… и он бы точно хотел, чтобы ты нашла себе того самого, достойного человека.
Ариана подняла лицо. Оно было заплаканным, опухшим, неузнаваемым. Её глаза, такие же тёмные и глубокие, как у Адамо, смотрели на меня с бездонной, вселенской тоской.
— А ты, Дэми? — спросила она. Её взгляд был недетским, пронзительным, видящим насквозь. — Что будешь делать ты?
Я замер. Она видела. Она видела ту холодную пустоту, что заливала меня изнутри, видела тьму, клубившуюся на месте вырванного сердца. Она замечала, как я подолгу смотрю в одну точку, сжимая кулаки до побеления костяшек, как будто пытаясь удержать в них что-то неосязаемое и страшное.
— Они забрали у нас не просто брата, Ари, — мой голос стал тихим, низким и опасным, как шелест лезвия, извлекаемого из ножен. — Они украли наш мир. Наше будущее. Наши общие завтраки со смехом. Споры о дурацких фильмах. Обещания, которые теперь никогда не сбудутся. За это нужно платить. Сполна.
— А потом? — прошептала она, и в её шёпоте была не детская надежда, а отчаянная, последняя попытка понять. — Когда ты… когда ты всё сделаешь? Цвет вернётся?
Я перевёл взгляд на окно, на узкую полоску серого, безликого света между плотными шторами. Мир за стеклом казался плоским, безжизненным, словно выцветшая, забытая в старом альбоме фотография.
— Нет, — ответил я с жестокой, беспощадной честностью. — Цвет не вернётся. Он ушёл вместе с ним. Но, может быть… может быть, после всего станет хоть немного тише. Исчезнет этот оглушительный гул в ушах.
Я встал. Мне нужно было уйти. От её боли, от материнских слёз, от призрака Адамо, мерцающего в усталых глазах отца. Мне нужно было в ту тьму, что настойчиво звала меня, в холодное, но единственно возможное теперь лоно возмездия. Только оно придавало форму моим бесформенным дням, цель — каждому моему вдоху.
— Дэмиан, — окликнула она меня у самого выхода.
Я остановился, не оборачиваясь.
— Он любил тебя. Больше всего на свете. Помни об этом. Даже когда… даже когда там, в той темноте, куда ты идёшь, будет казаться, что ничего святого не осталось.
Я лишь кивнул, сжав челюсти. Ком в горле душил меня, мешая сделать хоть глоток воздуха.
— Именно поэтому я не остановлюсь.