Я сожгу всё, что принадлежит дяде. Всё, чем он дорожит. Всё, что заставит его почувствовать хотя бы тень того, что чувствую я.
Эта мысль прозвучала в голове не как эмоциональный порыв, а как сухой, безэмоциональный приговор. Окончательный и обжалованию не подлежащий. Я оторвал взгляд от серого неба за окном и перевёл его на карту, постепенно проступавшую среди хаоса на столе. Это уже был не сон горя, а система. Генеалогическое древо предательства. Круги влияния. Точечные, болевые зоны.
В самом центре — его лицо. Дядя. Теодоро Романо. Человек, чья кровь текла и в моих жилах. Человек, который без колебаний обменял кровь своего племянника на призрачный шанс заполучить чуть больше власти, чуть больше контроля.
В глубине ящика, под кипами черновиков, лежал старый, давно выключенный телефон. «Горелка». Купленная когда-то Адамо для наших безобидных подростковых проделок, чтобы сбежать от излишне бдительной охраны. Я нажал кнопку питания. Экран ожил тусклым, призрачным синим светом. В памяти был сохранён лишь один-единственный номер.
Я набрал его. Долгие гудки, звучавшие в тишине комнаты, прозвучали похоронным маршем по моим последним, угасающим сомнениям.
— Алло? — голос на том конце был низким, настороженным, начисто лишённым каких-либо признаков узнавания.
— Это Дэмиан, — произнёс я, и мой собственный голос показался мне чужим, проржавевшим от семи дней почти полного молчания. — Мне нужна твоя помощь, Лео.
Лео. Не Леонардо. Просто Лео. Он не был частью нашего мира, нашей семьи. Он был… инструментом. Гениальным хакером-одиночкой, которому мы с Адамо когда-то, почти шутя, помогли избежать очень серьёзных неприятностей. Мы были его неоплаченным, но свято чтимым долгом чести. Теперь пришло время предъявить этот вексель к оплате.
На другом конце провода повисла тяжёлая, многозначительная пауза. Потом я услышал резкий, короткий выдох.
— Я слышал. Про Адамо. Мне… мне искренне жаль, Дэмиан.
«Мне жаль». От этих слов меня теперь корчило, как от удара током. Я пропустил их мимо ушей, как пулю, пролетевшую в сантиметре от виска, не оставившую раны, но посеявшую ледяной ужас.
— Соболезнования ничего не меняют, — отрезал я, и в голосе зазвучала сталь. — Меняют только действия. Ты в городе?
— Да.
Больше ни слова. Связь прервалась. Первый, самый трудный шаг был сделан. Невидимый, скрипящий от долгого простоя механизм дрогнул и начал медленно, неумолимо поворачивать свои тяжёлые, бездушные шестерни.
Я опустил телефон и снова взял в руки пистолет. Проверил обойму на вес. Полная. Вес холодного, отполированного металла в ладони был единственной неоспоримой правдой в этом мире, построенном на лжи и предательстве. Я не собирался стрелять сегодня. Но оружие напоминало мне о цене возможного провала. О том, что ждёт всех нас, если я дрогну, оступлюсь или проявлю хоть каплю милосердия.
В зеркале над комодом отразилось чужое, незнакомое лицо. Впалые щёки. Глубокие, синие тени под глазами, смотревшими из тёмных орбит с пугающей, нечеловеческой сосредоточенностью. В них не осталось и следа того беззаботного мальчишки с фотографии на озере. Того, кто верил в будущее. Я наклонился ближе к стеклу, пока моё дыхание не затуманило холодную поверхность.
— Ради тебя, — прошептал я своему бледному отражению, а на самом деле — ему, тому, кто больше не мог слышать. — Ради того, чтобы их слёзы не остались напрасными. Я стану тем, кого они боятся больше всего. Я стану кошмаром, который придёт за ними из той же самой тьмы, в которую они так жестоко бросили нас.
За дверью послышался мягкий, едва уловимый шорох. Чьи-то осторожные, затаённые шаги остановились прямо у моей комнаты. Мать. Она не постучала. Она просто стояла там, по ту сторону деревянной преграды, дыша, страдая, пытаясь всем материнским нутром ощутить, жив ли ещё её второй сын, не разбилось ли и его сердце окончательно. Я замер, инстинктивно затаив дыхание, сжимая рукоять пистолета так, что пальцы онемели. Каждая клетка моего израненного существа рвалась к той двери, чтобы распахнуть её, обнять её, упасть перед ней на колени и зарыдать, как в детстве. Но я знал — если я открою эту дверь сейчас, если впущу внутрь своего саркофага её всепрощающую любовь и её бездонную боль, то вся сталь, что я с таким трудом собирал в себе по крупицам, растает в одно мгновение. И я сломаюсь. Окончательно и бесповоротно.
Шаги медленно, почти бесшумно удалились. Я выдохнул. Выдох получился сдавленным, похожим на стон.
Я повернулся к столу, спрятал пистолет, схему и перевёрнутую фотографию в потайной отсек, известный только мне и… ему. Мир за окном окончательно погрузился в ночь. Не в чёрную, бархатную, а в густо-серую, как мокрая, тяжёлая зола. Цвет не вернулся. Он и не вернётся.