— Какой же ты конченный ублюдок, — громко и чётко произнесла она, поднимаясь. И ушла, хлопнув дверью так, что задрожали стены.
Слово «ублюдок» зависло в воздухе, жужжа, как навязчивая оса. Я стоял посреди созданного мною же хаоса. Осколки, разбросанные книги, перевёрнутая мебель. И тишина. Глухая, звенящая тишина, которую не могли заглушить даже таблетки.
Они выполняли свою работу — сдерживали паническую атаку, что сжимала горло в первые секунды после падения. Но против стыда они были бессильны. Он подкрадывался холодной, липкой волной, заполняя пустоту, оставшуюся после угасшей ярости. Я толкнул Ариану. Свою сестру. Ту, что прикрывала меня все эти годы после смерти Адамо. Ту, что одна не смотрела на меня как на хрупкий, разбитый сосуд.
Я посмотрел на свои руки. От удара о стену костяшки разбиты в кровь. От толчка сестры — целы и невредимы. Логика идиота. Логика монстра, которым я становился, когда переставал прятаться за химическим занавесом.
Нужно было двигаться. Оставаться на месте значило сойти с ума. Я направился не к выходу, а вглубь квартиры. К той двери. Она была приоткрыта. Я не постучал. Просто вошёл.
Она сидела на краю кровати, сгорбившись над своей изуродованной рукой. Аптечка была открыта, зелёная коробка валялась рядом. Она пыталась одной рукой намотать бинт, движения были неуклюжими и злыми. На белом ковре алели капли крови — яркие, как её сущность.
Услышав меня, она вздрогнула, но не обернулась. Лишь спина стала ещё более одеревеневшей.
— Уйди, — её голос был глухим и пустым. В нём не осталось ни вызова, ни огня. Лишь та самая опустошённость, от которой я бежал и которую, по всей видимости, ей и подарил.
Я не ушёл. Подошёл, выхватил бинт из её слабых пальцев. Она попыталась вырвать, но сил не было. Я опустился перед ней на корточки и взял её окровавленную ладонь. Разрез был глубоким, края рваными. От её же отчаяния и моего безрассудства.
— Держи, — сунул ей в свободную руку флакон с антисептиком. — Лей.
Она послушалась, стиснув зубы от жжения. Я начал бинтовать, движения были резкими, но точными. Нас учили этому с детства — как останавливать кровь, как не паниковать при виде чужой или своей боли.
Мы молчали. Тишина между нами была густой, но это была уже не тишина противостояния. Это была тишина двух сломанных механизмов, которые наконец перестали скрежетать, исчерпав силы.
— Зачем? — наконец выдохнула она, не глядя на меня.
— Рука срастётся криво, — буркнул я, закрепляя конец бинта.
— Не про руку. Зачем… всё это? — она подняла глаза. В них было лишь тяжёлое, уставшее непонимание. — Ты мог сдать меня отцу Сицилии. Или вышвырнуть как мусор. Зачем было ломать, крушить, бросаться в драку? Зачем ты сначала уничтожаешь всё вокруг, а потом пытаешься это чинить?
Я откинулся назад, сел на пол, прислонившись спиной к кровати. Боль в спине отозвалась тупым уколом.
— Ты хотел эмоций, — тихо сказала она. — Получил? Доволен?
Я закрыл глаза. Перед веками проплыло лицо Арианы в момент падения. Шок. Неверие. Предательство.
— Нет, — выдохнул я. Это было самое честное слово за весь этот бесконечный день. — Не доволен.
— Тогда что дальше, Романо? — её шёпот был едва слышен. — Ты получил свою дозу «настоящего». Оно оказалось грязным, липким и воняет кровью. Что теперь? Выкинешь нас с Робертом как отработанный материал? Или…
Я открыл глаза, взгляд упал на разбитое окно, в которое врывался холодный ветер, разбрасывая по полу обрывки её жизни.
«Или» означало оставить её здесь. С этим безумием. С этой яростью, что жгла, как пламя. С этой пустотой в глазах, которая была так до боли знакома.
— А у тебя… — я повернулся к ней. — Есть выбор. Уйти с ним. Сейчас. Навсегда. Или остаться.
Её глаза расширились от неожиданности.
— Остаться? Для чего? Чтобы быть твоей живой эмоциональной игрушкой? Зверьком в клетке, на котором ты испытываешь свои чувства?
— Чтобы сжечь всё дотла, — сказал я, и в словах этих не было угрозы, а лишь констатация возможности. — Вместе.
И если цена этого огня — моё собственное уничтожение, то я был готов гореть первым.
Глава 11. Шаг в темноту.
Дарсия Андерсон
Я хочу домой. Эта мысль пульсирует в моем сознании с навязчивостью головной боли, не прекращаясь ни на секунду. Дом — это не просто место на карте, не здание с определенным адресом. Дом — это состояние, в котором тебя любят не за что-то, а просто так. Уважают, даже когда ты ошибаешься. Принимают без лишних слов, без этих тяжелых, осуждающих взглядов, от которых хочется провалиться сквозь землю. Здесь же, в этом склепе с высокими потолками и дорогой мебелью, я просто погибаю. Медленно, день за днем, вдыхая воздух, пропитанный ненавистью и холодным расчетом.