Здесь, в тишине этой комнаты, мне хочется уснуть и никогда не просыпаться. Провалиться в черную, густую пустоту, где нет ни прошлого, ни настоящего, ни этих лиц. Лиц, которые стали для меня олицетворением боли. Каждое из них — Дэмиан с его ледяным взглядом, Кейн с его показным безразличием, Айла с ее хищной грацией — отпечаталось в моей памяти, как клеймо. Я была готова умереть в тот момент на балконе. Честное слово, готова. Смерть казалась не страшной, а сладкой, желанной. Лишь бы не видеть их, лишь бы прекратить эту агонию непонимания.
Но какого черта он не дал мне этого сделать? Этот вопрос грызет меня изнутри сильнее, чем страх. Дэмиан Романо. Зачем он прикрыл меня своим телом, когда я, обезумев от отчаяния, столкнула нас обоих с балкона? В ту долю секунды, когда ветер засвистел в ушах, я не понимала и не хотела понимать его мотивов. Сейчас это не имело значения. Адреналин схлынул, оставив после себя липкий, холодный страх и одну-единственную, четкую, как лезвие ножа, цель: выбраться отсюда.
Звук открывающейся двери вырвал меня из оцепенения. Я даже не обернулась. Я узнала бы эту походку из тысячи — тяжелую, слегка небрежную, походку человека, который привык, что мир крутится вокруг него, даже если он стоит у плиты в дурацком фартуке.
— На, поешь, — раздался низкий мужской голос, и по едва уловимой хрипотце я поняла: это Кейн.
Он поставил на прикроватную тумбу тарелку, от которой исходил густой, наваристый запах мяса с травами, и стакан воды. Я медленно повернула голову и посмотрела на него. В моем взгляде не было просьбы или благодарности. Только ледяное презрение, которое я даже не пыталась скрыть. Он был частью этого кошмара. Моим тюремщиком.
Кейн перехватил мой взгляд, и его глаза тут же закатились к потолку в приступе театрального раздражения.
— Не смотри на меня так, умоляю. Думаешь, я сплю и вижу, как с тобой возиться? У меня, между прочим, были планы. Я мог бы быть сейчас на гонках, вдыхать запах жженой резины и адреналина, а не торчать в этой гребанной кухне, напялив фартук с цветочками, и готовить ужин для капризной пленницы, — выпалил он на одном дыхании, тараторя слова так, будто они жгли ему язык. Он уже развернулся, чтобы уйти, бросив через плечо: — И кстати, можешь не переживать на тему яда. Еда чистая. Мы, в отличие от некоторых, не опускаемся до такой примитивной подлости.
— Зачем я вам нужна? — мой голос прозвучал тихо, но в тишине комнаты он показался оглушительным. Кейн замер на пороге. — Зачем вы начали эту войну? Втянули меня в неё? Что я вам сделала?
Он медленно обернулся. Та дурашливая, слегка высокомерная маска, которую он носил, сползла, обнажив нечто серьезное, почти мрачное.
— Не мы начали, — процедил он сквозь зубы, и в его голосе зазвенела сталь. — Тот, кто убил моего кузена, начал. Тот, кто перечеркнул одним выстрелом его будущее, его мечты. И мы закончим.
С этими словами Кейн вышел, хлопнув дверью так, что дрогнули стены.
Казалось, он вообще не хотел во всем этом участвовать. В его взгляде, когда он говорил о кузене, промелькнула неподдельная, живая боль. Как я поняла из обрывков разговоров, у кузена Дэмиана были совсем другие планы на жизнь — возможно, светлые, возможно, простые, но их оборвали грубо и жестоко. У меня тоже были другие планы. Я не собиралась становиться ещё одной строчкой в их кровавом списке. Я не позволю оборвать свою жизнь. Это не обсуждалось.
Нужно бежать отсюда. Прямо сейчас. Пока они думают, что я сломлена, пока Кейн злится, а Дэмиан где-то занят своими темными делами. Промедление смерти подобно.
Дверь захлопнулась с тихим, но властным щелчком замка, который эхом отозвался у меня в груди. Я осталась одна в полумраке комнаты. Единственным источником света был тусклый луч, пробивавшийся из-под плотных, тяжелых штор, которые, казалось, впитывали в себя весь солнечный свет, не пропуская его внутрь. Запах жареного мяса всё ещё висел в воздухе, густой, маслянистый, почти осязаемый. Желудок предательски сжался в тугой узел, напоминая, что я не ела уже Бог знает сколько времени. Но я не тронула тарелку. Принцип? Страх? Наверное, и то и другое смешалось в тугой, горький комок. Принять еду от врага — значит признать его власть.
Слова Кейна продолжали висеть в тишине комнаты, тяжелые и острые, как лезвие ножа. «Не мы начали». Легко сказать, когда ты сидишь по ту сторону баррикад, с оружием в руках. Убийство рождает месть, месть — новую кровь, и этот порочный круг не разорвать, пока все не захлебнутся в этой самой крови. А я... я оказалась случайной пешкой на их шахматной доске, залитой ненавистью. По чьему-то злому умыслу или чудовищной ошибке я должна была стать разменной монетой. Или жертвой. Но нет. Я отказывалась играть по их правилам.