Он уже повернулся, жестом приказывая следовать за ним, но я окликнула его:
— И, Кейн?
Он обернулся через плечо, бровь вопросительно изогнулась.
— Спасибо за еду, — произнесла я тихо, и на одно мгновение мой голос дрогнул, выдав ту самую прежнюю, уязвимую Дарсию. Ту, которой здесь не место. Искренность — иногда это лучшая маскировка. Самая надежная. Я благодарила его за еду, но мы оба знали, что это значит «спасибо, что хотя бы не отравил».
Он нахмурился еще сильнее, буркнул что-то неразборчивое себе под нос и махнул рукой, мол, пошли уже. Сердце бешено заколотилось где-то в горле, но я заставила ноги двигаться плавно, послушно, изображая покорность судьбе.
Мы шли по длинному, слабо освещенному коридору. Стены были обиты тканью приглушенно-синего цвета, на полу лежала мягкая ковровая дорожка, заглушающая шаги. Я краем глаза, натренированным отчаянием, сканировала пространство. Запоминала каждую дверь, каждое окно, каждый поворот. Где-то здесь должен быть черный ход. Или окно побольше. Мой мозг работал с бешеной скоростью, прокручивая варианты. Душ. Вода. Шум льющейся воды. Идеальный камуфляж. Возможность, которую нельзя упустить.
Войдя в ванную комнату, я чуть не ахнула от радости, но вовремя прикусила губу. Это было просторное помещение, отделанное белым мрамором, с огромной ванной на львиных лапах и душевой кабиной. Но главное — окно. Оно было небольшим, почти квадратным, под самым потолком, но на нем... на нем не было решетки! Только матовое стекло и старая, чуть заржавевшая щеколда.
— Пять минут, — бросил Кейн, пропуская меня внутрь. Дверь он не закрыл плотно, оставив небольшую щель. Я боковым зрением увидела, как он прислонился к стене напротив, достал пачку сигарет и зажигалку. Чиркнул колесиком, и через мгновение в коридор потянуло табачным дымом.
Пять минут. Целая вечность по меркам сбегающего заключенного. Я включила воду в душе на полную мощность, и оглушительный шум падающих струй наполнил комнату, тут же затягивая её паром. Быстро, стараясь не создавать лишнего шума, я вытащила из кармана вилку. Стекло было толстым, армированным, разбить его голыми руками или этой жалкой вилкой не представлялось возможным. Моей целью была щеколда. Старая, неподатливая, она не поддавалась скользким от пота пальцам. Но у меня был рычаг.
Я вставила один из крепких зубцов вилки в узкий зазор между щеколдой и рамой. Надавила изо всех сил, вложив в это движение весь свой вес, всю свою ненависть, всю свою надежду. Руки дрожали от напряжения, металл вилки жалобно скрипел, угрожая согнуться.
«Давай же, чёрт тебя Дери! Давай!»
Раздался едва слышный, сухой щелчок, который потонул в шуме воды. Щеколда поддалась и отошла. Забыв, как дышать, я рванула раму на себя. Холодный, пьянящий ночной воздух — свежий, пахнущий свободой, сырой землей и прелыми листьями — ударил мне в лицо. Я жадно вдохнула его, будто это был эликсир жизни. Внизу, в нескольких метрах, темнели кусты, а за ними начиналась густая тень сада. Сада, который вел к спасительной ограде.
Сердце колотилось как сумасшедшее, готовое выпрыгнуть из груди. Пять минут истекали с ужасающей скоростью. Я не думала о боли, которая ждет меня при приземлении, о высоте, о темноте, о том, что меня могут поймать. Я думала только об одном — о теплом, манящем свете в окнах того далекого дома. Того, где меня любят. Того единственного места на Земле, которое имело значение. С последним, полным презрения и вызова взглядом на маячащую за дверью тень Кейна, на эту роскошную позолоченную клетку, я перекинула ногу через подоконник. Почувствовала под пальцами шершавый холодный камень, подтянулась на руках... И шагнула в темноту. Навстречу своей войне. Навстречу свободе.
— Время вышло! — донесся до меня приглушенный крик Кейна, и в этот момент, уже летя вниз, я позволила себе торжествующую, злую улыбку.
— Пошли вы к черту, Романо! — прошептала я, и ветер унес мои слова в ночь. Я прыгнула.
Воздух с шумом вырвался из легких, когда я с глухим стуком приземлилась на сырую, податливую землю, больно ударившись копчиком. Резкая, простреливающая боль пронзила позвоночник и на мгновение ослепила, перед глазами поплыли разноцветные круги. Я закусила губу до соленого привкуса крови, сдерживая рвущийся наружу крик. Нельзя шуметь. Сверху, из открытого окна ванной, донесся приглушенный, полный ярости вопль Кейна. Я разобрала только отборный мат и свое имя. Затем топот ног, хлопок двери, крики в доме. Они уже знали. Погоня началась.
«Вставай! — заорал внутренний голос, перекрывая боль и страх. — Вставай немедленно, тряпка, или всё было зря!»