Я перекатилась на бок, оперлась дрожащими ладонями о скользкую от росы почву и, стиснув зубы до скрежета, поднялась сначала на колени, потом на ноги. Ноги ходили ходуном, отказываясь слушаться, но я заставила их держать вес тела. Сзади, из окна ванной, лился яркий электрический свет, выхватывая из темноты мокрые, блестящие кусты и темные стволы деревьев. Я была в саду. Большом, запущенном, похожем на дикий парк, полный спасительных теней. Бежать нужно прочь от дома — там их логово, там оружие и подкрепление. Нужно углубляться, к задней стене, которую я мельком заметила, когда меня вели в душ.
Я рванула вперед, пригнувшись как можно ниже, хромая и спотыкаясь о невидимые в темноте корни, торчащие из земли. Колючие ветки дикого кустарника хлестали по лицу и рукам, цеплялись за волосы и одежду, пытаясь удержать меня. Каждый хруст ветки под собственными ногами казался мне пушечным выстрелом, разносящимся на всю округу. Сзади, со стороны дома, уже донеслись злые, отрывистые голоса — два, нет, три. В саду залаяли собаки? Или это люди? Вспыхнул мощный луч фонаря, и его белый, немигающий глаз заметался между деревьями, едва не задев меня, когда я прижалась к широкому стволу старого дуба, пытаясь слиться с ним.
Сердце билось так отчаянно и громко, что, казалось, его стук разносится по всему саду, выдавая меня с потрохами. Адреналин, словно мощный наркотик, притупил боль, превратив ее в далекий, ноющий фон, не мешающий бежать. Я рванула дальше и вдруг увидела впереди преграду — высокую, не меньше трех метров, кирпичную стену, верхушка которой была утыкана битым стеклом, зловеще поблескивающим в свете луны. Меня накрыла волна ледяного отчаяния. Это тупик. Я в ловушке. Но тут мой взгляд зацепился за темный силуэт справа — старую, полуразрушенную теплицу, вплотную примыкавшую к стене. Её крыша, сделанная из поликарбоната, почти полностью обрушилась, но металлический каркас ещё держался, создавая подобие лестницы.
Не раздумывая ни секунды, я бросилась к ней и начала карабкаться вверх по ржавым, шатким перекладинам. Металл жалобно визжал и прогибался под моим весом, но держал. Я уже почти добралась до верха, почти ухватилась за край стены, когда луч света снизу наконец поймал меня в свою слепящую ловушку.
— Стоять! — рявкнул чей-то голос, но я не остановилась.
— Там! Она у стены! — прогремел другой голос, и я похолодела — это был голос Дэмиана. Холодный, как лезвие конька, и острый, как бритва.
Я рванулась из последних сил, но чьи-то стальные руки внезапно обхватили меня сзади, сдернули вниз и прижали к земле. Хватка была мертвой, не оставляющей ни малейшего шанса на спасение. Боль в спине от грубого приземления стала невыносимой, и я закричала — громко, отчаянно, не сдерживаясь.
— Отпусти, ублюдок! Пусти меня! — визжала я, брыкаясь и пытаясь вырваться, но меня было не сдвинуть. Чья-то ладонь зажала мне рот, вдавив в губы тряпку, пропитанную отвратительным, тошнотворным запахом бензина и чужого пота.
Сознание поплыло, перед глазами всё закружилось. Я почувствовала слабость, разлившуюся по всему телу, и чужие руки, которые подхватили меня, не давая упасть. Эти чужие, враждебные руки несли меня обратно — к проклятому дому. Каждая тряпка, которой был заткнут мой рот, была пропитана не только бензином, но и запахом тотального, всепоглощающего отчаяния. Я не видела лиц своих похитителей, только смутные темные силуэты на фоне слепящего света фонарей, и слышала лишь собственное бешеное сердцебиение в ушах и хриплое, злое дыхание того, кто нес меня, прижимая к себе, — я узнала этот запах, это было дыхание Кейна.
Он не произнес ни слова за всё время пути. Просто нес меня, словно куль с мукой, а его сильные пальцы впивались в мои плечи с такой силой, что на коже наверняка останутся синяки — болезненные напоминания об этом позоре. Я перестала вырываться. Тело, измученное падением, бегом и адреналиновым истощением, отказывалось повиноваться. Но дух... мой дух не был сломлен. Он горел теперь тихим, ровным, белым пламенем концентрированной ненависти. Эта ненависть больше не была слепой и истеричной. Теперь она была холодной и сфокусированной. Сфокусированной на его затылке, который маячил перед моим мутнеющим взором. На широкой спине Дэмиана, идущего впереди и даже не удосужившегося обернуться. На каждой знакомой ступеньке крыльца, по которой меня тащили обратно в ад.
Меня пронесли через кухню. На столе стояла та самая тарелка с нетронутым мясом — издевательский символ их «заботы». Сейчас она казалась мне олицетворением всего абсурда и унижения моего положения. Меня не положили на кровать, не проявили даже капли человечности. Меня просто бросили на холодный, грязный пол в небольшой комнатушке без окон — это была то ли кладовая, то ли бывшая прачечная. Кейн выдернул вонючую тряпку из моего рта.