Я всматриваюсь в его лицо. На него столько всего навалилось за последние недели. Седина, которую я раньше даже не замечал в его чёрных, как смоль, волосах, сейчас отчётливо просочилась в височные пряди и при свете лампы безжалостно выдавала весь тот ужас, что творился в Каморре. Он постарел на десять лет за этот месяц.
— Я не знаю, — медленно начал он, чеканя каждое слово, — как ты встанешь на пост капо, если не можешь контролировать свои эмоции. Если ты позволяешь гневу управлять тобой. Капо не имеет права быть марионеткой своих чувств.
Эти слова полоснули меня по живому. Хуже ножа. Я вскочил со своего места, и стул с грохотом опрокинулся назад, ударившись о паркет. Моя рука, словно живя своей жизнью, смахнула со стола всё, что там стояло: стопка бумаг разлетелась по комнате, чашка с недопитым кофе разбилась вдребезги, хрустальная пепельница покатилась под ноги матери, заставив её отшатнуться. Это они так решили.
— Я могу, блядь! — мой голос сорвался на крик, который, наверное, было слышно даже на улице. — Не начинай свои ёбаные нотации! Если ты не уверен во мне, если считаешь, что я не справлюсь, тогда так и скажи! Пусть капо будет Ариана! Пусть эта идеальная, холодная, расчётливая копия тебя возглавит всё! Но поверь мне, папа, поверь! — я сделал шаг к нему, приближаясь вплотную, игнорируя всё на свете. — Если она встанет у руля, если она начнёт всё контролировать своим ледяным рассудком, тогда всё сгорит дотла! Потому что она не умеет ненавидеть так, как я! Она не умеет убивать за своих!
Сквозь пелену гнева я услышал, как разрывается мой телефон в кармане. Вибрация была настойчивой, истеричной. Кейн. Дарсия. Сердце пропустило удар. Страх ледяной иглой вошёл в позвоночник. Что, если она что-то натворила? Что, если эти ублюдки добрались до неё раньше, чем мы? Но сейчас мне было насрать. Почти. Сейчас надо было решить всё с отцом. Закончить этот разговор раз и навсегда.
— У Арианы нет того, что есть у тебя, — чётко и громко произносит отец, тыча в меня указательным пальцем. Палец замер в паре сантиметров от моей груди. — Ты встанешь на пост капо. Я никогда не сомневался в тебе, Дэмиан. Никогда. Но не смей, слышишь, не смей подбивать эту уверенность своими истериками!
Звонок телефона не утихал — назойливый и пронзительный, как сигнал тревоги в горящем здании. Он разрывал плотную завесу крика и ярости, повисшую между мной и отцом. Каждая вибрация отдавалась в висках, намекая на пропасть, которая могла уже поглотить Дарсию. Но я не мог оторваться. Не сейчас. Глаза отца, тёмные и непроницаемые, как смола, впились в меня. В них не было страха перед моим выпадом — только холодная, отточенная годами власти оценка. Тот самый взгляд, от которого трепетали целые кварталы и от которого у опытных убийц подкашивались колени.
— Тёмное пламя, — тихо, но так, чтобы слышали все, произнесла Ариана. Она не глядела ни на кого, разминая в ладони пузырёк с таблетками, от которого уже отслаивалась этикетка. — Папа прав. У тебя оно есть. Ты не просто идёшь напролом, ты сжигаешь всё на своём пути. Иногда это… необходимо. Вся наша семья встанет стеной, если что-то случится, папа. Ты же знаешь. Мы прикроем его спину, как он прикрывает нашу.
Мама замерла, её взгляд метался между мной и отцом, полный немой мольбы. Она была связующей нитью в этой семье, клеем, который не давал нам разлететься на острые осколки. Сейчас нить натянулась до предела, до звона в ушах.
— Ты думаешь, я не контролирую? — мой голос стал ниже, хриплее, почти шёпотом. Я наклонился, не глядя, поднимая с пола опрокинутую хрустальную пепельницу. Вес стекла приятно холодил ладонь. — Я контролировал каждый свой шаг, каждое слово, которое говорил, каждый чёртов выстрел, который сделал за последние две недели. Потому что это была моя война. Моя! — я ударил себя кулаком в грудь. — А вы… вы все сейчас пытаетесь загнать её в рамки ваших долбаных договорённостей и перемирий, которые для этих тварей ничего не значат! Здесь не будет перемирия, папа. Никогда. Пока они не заплатят за всё. Сполна. Пока я лично не сожгу дотла каждого, кто был причастен к смерти моего брата, к этому дерьму, в котором мы сейчас варимся, я не остановлюсь. И никакой пост капо мне не указ.
Телефон наконец замолчал, оставив после себя звенящую, гнетущую тишину. Эта тишина была хуже любых криков. Я судорожно сглотнул, чувствуя, как адреналин медленно отступает, обнажая ледяную, пугающе рациональную ярость. Ярость снайпера, а не безумца. Отец медленно опустил руку. Он отступил на полшага, и в его позе появилась не привычная властность, а какая-то усталая, но невероятно прочная твёрдость скалы.