Но рука не послушалась. Вместо этого лезвие блеснуло в полумраке прихожей, описывая короткую жестокую дугу. Он вскрикнул, отдергивая ладонь, с которой теперь струилась кровь из глубокого пореза. Не смертельно. Достаточно, чтобы обезоружить.
— Следующая будет в глаз, — мой голос был тихим и абсолютно плоским. Ни страха, ни истерики. Только факт. — Ты здесь, чтобы сторожить труп? Или у тебя есть хоть капля инстинкта самосохранения?
Он отступил на шаг, прижимая раненую руку к груди, дыхание было прерывистым. Боль и внезапность сделали свое дело — сломали автоматизм солдата. В его глазах мелькнуло не просто осознание опасности, а понимание. Понимание того, что я не испуганная девушка с ножиком. Я — угроза. Та самая, про которую ему, наверное, говорили шепотом в кулуарах. Бешеная сука из семейства Андерсон.
Этот миг нерешительности был всем, что мне нужно. Я не стала добивать. Убийство охранника приковало бы меня к месту, навесив труп, с которым не справиться. Мне нужна была не его жизнь. Мне нужна была свобода.
Я бросилась не к парадной двери — там наверняка были другие. Я неслась к большому окну в гостиной, тому самому, что выходило на затемненный внутренний двор. Бронированное стекло? Возможно. Но рама… рама всегда слабее стекла.
Я вскинула тяжелый металлический светильник, стоявший у дивана. Он был тяжелым, холодным, идеальным. Весь мой страх, вся ярость, весь стыд от того поцелуя — всё вложилось в этот удар.
Раздался не звон, а глухой мощный удар. Стекло не разлетелось осколками, но по нему побежала паутина трещин, похожая на ледяной узор. Еще удар. Еще. Руки вибрировали от отдачи, в ушах звенело, но я не останавливалась. Звук был оглушительным. Сзади уже бежал охранник, я слышала тяжелые шаги и его мат. С третьего удара центр стекла провалился внутрь, оставив зияющую черную дыру, окаймленную острыми кристаллическими зубьями. Холодный ночной воздух ворвался в душную комнату, ударив в лицо запахом свободы и городской пыли.
Я обернулась. Он был в пяти шагах, лицо искажено болью и злобой. В здоровой руке блеснул ствол пистолета, направленный прямо мне в грудь.
Не думая, действуя на чистом адреналине, я прыгнула в черноту проема, успев крикнуть ему, вложив в слова всю ненависть, весь вызов, всю боль унижения:
— Передай Романо! Его поцелуй — отвратителен!
И полетела вниз.
Не в пустоту. Нас учили смотреть, оценивать, искать выход даже в падении. Годы тренировок с братьями не прошли даром. Внизу, в трех метрах, была плоская крыша следующего этажа, технический выступ, заставленный кондиционерами. Приземление было жестким, боль пронзила лодыжки, и я кубарем покатилась по гравию, едва удержав нож и обдирая ладони в кровь. Подняв голову, увидела его лицо в разбитом окне. Он целился. Но стрелять? В ночной тишине выстрел разнесет тревогу по всему кварталу. У Романо были здесь свои люди, но и полиция могла приехать. А Романо не любил шум. Он колебался. Всего секунду.
Мне хватило и этого. Я вскочила, игнорируя пронзительную боль в ушибленных ногах, и бросилась к краю крыши. Где-то здесь должен быть пожарный выход. Или трубы. Или просто соседний балкон. Должен быть выход.
Мысль о Роберте и Алексе горела во мне ярче любого страха. Я была на свободе. Измазанная кровью — его и, возможно, своей, в рваной одежде, с одним кухонным ножом. Но на свободе.
Я спрыгнула на следующий выступ, потом еще на один. Металлическая лестница пожарного выхода завибрировала под ногами, когда я, скользя, понеслась вниз. Земля. Асфальт переулка. Свобода была так близко, что я почти чувствовала её вкус.
— Лови эту суку! — орет мужчина, и сначала меня оглушает выстрел, а потом пронзает боль в ноге.
Нога подкосилась. Горячая волна разлилась по бедру, и я поняла, что они меня достали. Из тени вынырнули фигуры. Не двое, нет. Целая группа. Засада. Они ждали этого. Знали, что я попытаюсь сбежать.
— Ебаные сволочи! — рычу я, падая на колени, а затем и на землю. Пытаюсь ползти, вцепившись пальцами в асфальт, но силы уходят вместе с кровью.
Чувствую, как кто-то хватает меня на руки, прижимая к моему рту тряпку с каким-то веществом. Резкий, сладковатый запах ударил в нос, мир поплыл, краски потускнели. Я понимаю, что снова проиграла. Я снова теряю сознание, проваливаясь в липкую, тяжелую черноту, унося с собой лишь жгучее чувство несправедливости и злости на собственную глупость.
Сознание вернулось не вспышкой, а медленной тягучей волной. Сначала запах — затхлый, сырой, с примесью дезинфектанта и старой крови. Подвал. Или склад. И только потом — боль. Глухая пульсирующая боль в виске и острая, жгучая — в бедре. Выстрел. Они стреляли. Это было уже другое место: здесь всё идеально убрано, и стены здесь почти черные. Темно-серые обои отдавали мраком, давя на психику.