Врач ждал в нескольких метрах, молчаливый и подобострастный. Он стоял, опустив глаза в пол, боясь лишний раз вздохнуть. Я чувствовал его страх — он сочился из каждой поры его тела, делал воздух вокруг него тяжёлым и липким.
— Жизни сейчас ничего не угрожает, — доложил он, тщательно подбирая слова, чтобы не вызвать моего гнева. — Пуля прошла навылет, мышцы повреждены, но не критично. Кость не задета, крупные сосуды целы. Шесть-восемь недель на полное восстановление, если не будет осложнений и если она будет соблюдать режим.
— Я знаю, на что она способна, — отрезал я, даже не оборачиваясь к нему. Мой голос звучал ровно, но в нём чувствовалась та стальная нотка, которая заставляла людей подчиняться без лишних вопросов. — Держи её на лёгких седативах. Не чтобы усыпить. Чтобы притушить самый ядрёный адреналин. Она должна чувствовать боль. Она должна понимать цену своего героизма.
— Сэр, а если...
— Если она попытается снова наброситься на кого-то с ножом, — я наконец повернулся к нему, и мой взгляд, казалось, пригвоздил его к месту, — пусть защищаются. Но если умрёт она, умрёте вы все, кто был на этом этаже. Понятно?
Его бледное лицо стало ещё белее. Он кивнул и быстро удалился, почти выбежал из коридора, и я слышал, как его шаги затихают вдалеке. Хороший врач. Профессионал. Но даже профессионалы иногда забывают, что работают не на корпорацию, а на меня.
Она назвала мой поцелуй отвратительным.
Уголок рта непроизвольно дрогнул. Не улыбка. Скорее, спазм раздражённого интереса. Она солгала. И знала, что я это понял. В тот момент в разбитой комнате, когда наши губы встретились в схватке, в её ответе не было отвращения. Был шок. Ярость. И дикое, первобытное признание равной силы. Это было столкновение двух стихий, а не насилие над жертвой. Она ненавидела себя за эту реакцию. И ненавидела меня ещё больше — за то, что я её вызвал. Я видел это в её глазах в ту долю секунды, когда мы оторвались друг от друга. В них плескалась такая буря эмоций, что у меня самого перехватило дыхание. И это было прекрасно. Это было чудовищно. Это было тем, ради чего стоило просыпаться по утрам.
— Мистер Романо, вы вызывали? — зайдя в квартиру, спросил мужчина, и я медленно повернулся к нему.
Их было двое. Те самые, что были на посту, когда Дарсия попыталась сбежать. Они стояли так, будто я прямо сейчас убью их. Напряжённые, как струны, готовые к любому исходу. Но нет, я выбрал кое-что другое. Кое-что более изощрённое. Кое-что, что покажет им — и ей — истинную природу вещей.
Отведя их в комнату, где лежала Дарсия, я медленно подошёл к ней и вложил в её руку пистолет. Тяжесть металла, должно быть, показалась ей знакомой и чужой одновременно. Её пальцы непроизвольно сжались на рукоятке — мышечная память, рефлекс, который невозможно контролировать.
— Кто выстрелил в тебя? — спросил я, глядя прямо в её глаза.
Она кивнула на мужчину, у которого теперь была рана на щеке — след от осколка, когда Дарсия выбивала стекло. Он побледнел, но не дрогнул. Хороший солдат. Жаль, что он не понял, в какую игру ввязался.
— Стреляй туда, куда он выстрелил в тебя.
Дарсия вдруг улыбнулась. Это была не та улыбка, которой люди обмениваются в гостиных за бокалом вина. Это была улыбка хищника, почуявшего кровь. Её глаза засияли — засияли тем опасным, безумным светом, который одновременно пугал и притягивал меня. Она направила пистолет ему на бедро. Но не выстрелила сразу. Её палец лёг на спусковой крючок, но взгляд, полный холодного, ясного огня, был прикован к лицу мужчины. Он замер, дыхание его участилось, но он не отводил глаз — хороший солдат, даже сейчас, даже под прицелом.
— Стреляй в бедро, — повторил я, наблюдая за каждым микродвижением её лица. — Он сделал тебе больно. Он должен понять.
Но она медленно, превозмогая боль в плече, опустила ствол на несколько сантиметров ниже. Нацелилась не в бедро, а в коленную чашечку. Взгляд её встретился с моим. В нём не было торжества, не было истерики. Была лишь утомлённая, но абсолютно железная решимость. Ты хотел урок? Вот урок. Не по учебнику. Она читала мои мысли, опережала мои желания, она была на шаг впереди даже тогда, когда лежала на кровати с простреленным плечом.
Выстрел грохнул в стерильной тишине комнаты, оглушительно. Мужчина рухнул с сдавленным криком, хватаясь за раздробленное колено. Кровь сразу же проступила сквозь ткань брюк, растекаясь тёмным пятном по светлой материи. Я не сдвинулся с места. Вкус адреналина, горький и медный, наполнил рот. Не от выстрела. От неё. От этого хладнокровного, стратегического превышения полномочий. Она не просто мстила. Она калечила. Лишала возможности ходить быстро — и навсегда. Эффективнее, чем выстрел в мякоть бедра. Она мыслила не как жертва, а как охотник. Как я.