Дарсия отпустила пистолет. Он глухо стукнулся о шерстяное одеяло. Краски с её лица снова схлынули, оставив лишь болезненную бледность и тени под глазами. Дрожь, которую она сдерживала всё это время, вырвалась наружу — мелкая, неконтролируемая волна по всему телу. Она запрокинула голову на подушку, глядя в потолок, губы её были сжаты в белую нить. Я видел, как тяжело ей дался этот выстрел — не морально, а физически. Раненое плечо напомнило о себе, и теперь она платила цену за свою месть.
Я подошёл, забрал оружие. Пальцы наши едва не коснулись. Она не вздрогнула, но её дыхание на мгновение замерло. Я чувствовал это — эту тонкую грань между нами, которая становилась всё тоньше с каждой секундой.
— Эвакуируйте его, — бросил я через плечо ошеломлённому врачу, который смотрел на эту сцену, будто на извержение вулкана в операционной. — И зашейте как следует. Он остаётся в строю.
Когда дверь закрылась за ними, в комнате повисла густая, звенящая тишина, нарушаемая только её прерывистым дыханием. Я слышал каждый её вдох, каждый выдох, каждую дрожь, пробегающую по её телу. Это была интимность, которой я не искал, но которую получил.
— Коленная чашечка, — произнёс я наконец, ставя пистолет на тумбочку. Звук металла по стеклу был невероятно громким в этой тишине. — Жестоко. Расчётливо. Надолго.
Она медленно перевела на меня взгляд. В её глазах не было и тени раскаяния. Только усталая дерзость. Только вызов. Только та самая искра, ради которой я готов был сжечь весь мир.
— Ты сказал «туда, куда он выстрелил». Он целился не в мясо, Романо. Он целился в кость, чтобы сломить. Чтобы я упала. Я просто… вернула ему его замысел. В деталях.
Уголок моего рта снова дёрнулся. Чёрт возьми. Она не просто дралась. Она мыслила на поле боя. Как я. Она понимала войну так же, как и я — не как серию случайностей, а как шахматную партию, где каждая фигура имеет значение, где каждый ход просчитывается на несколько шагов вперёд.
Я сел на край кровати, игнорируя её инстинктивное, едва заметное движение отодвинуться. Расстояние между нами сократилось до сантиметров. Я чувствовал исходящее от неё тепло и запах — антисептик, порох и её собственная, неповторимая, дикая нота под всем этим. Запах, который, кажется, въелся в мои лёгкие с первой же встречи и теперь не выветривался.
— Ты ненавидишь, когда теряешь контроль, — сказал я тихо, не как обвинение, а как констатацию. Как факт, который мы оба знали, но о котором никто не решался говорить вслух. — Так же, как и я.
Её глаза расширились. В них мелькнула паника — не от моей близости, а от того, что я увидел слишком много. Заглянул за броню. Задел то, что она прятала от всех, включая себя. Я видел это — этот миг обнажённости, когда человек понимает, что его секрет раскрыт.
— Я ненавижу тебя, — выдохнула она, но в голосе не было прежней силы. Было истощение. И что-то ещё. Что-то, что она не могла контролировать, что-то, что делало её уязвимой.
— Знаю, — мои пальцы сами потянулись к пряди её волос, прилипшей ко лбу от пота. Я не стал её отодвигать. Просто наблюдал, как она замирает от этого почти-прикосновения. Как её дыхание становится ещё более прерывистым. Как зрачки расширяются, поглощая радужку. — Это не помешало тебе понять моего солдата лучше, чем он сам себя. И это не мешает тебе сейчас дрожать не от страха, а от последствий собственной воли. Ты сожгла бы всё дотла, Дарсия. Но сначала ты бы всё просчитала.
Она закрыла глаза, словно от боли. Её рука, лежащая на одеяле, сжалась в кулак. Костяшки побелели от напряжения. Я видел, как она борется с собой — с тем, что происходит между нами, с тем, что она чувствует вопреки своей воле.
— Оставь меня.
— Нет.
Это было не приказание. Это был простой, неоспоримый факт, прозвучавший между нами как второй выстрел. Как приговор, который нельзя обжаловать. Как обещание, которое нельзя нарушить.
Когда она снова открыла глаза, в них не было слёз. Была лишь сырая, обнажённая ярость и… притяжение. То самое магнитное притяжение двух одинаковых полюсов, которое отталкивает и не отпускает. Мы понимали друг друга. В самой уродливой, опасной части нашей сути. И это понимание было страшнее и интимнее любой физической близости.
Я наклонился, сокращая последние сантиметры. Наши губы встретились. На этот раз не было борьбы, не было попытки подавить. Было лишь медленное, испытательное соприкосновение. Как два раскалённых лезвия, которые касаются друг друга, проверяя твердость и оставляя нестираемый след.