— Просто позволь мне насладиться твоими эмоциями, — прошептал я тихо, почти неслышно, одними губами. — Твоим гневом.
Она ответила. На долю секунды. Её губы приоткрылись в коротком, резком выдохе, и она ответила — горько, отчаянно, без единого намёка на мягкость. Её ответ был ударом током. Не молнией, а низковольтным, глубоким гулом, пронизывающим каждую клетку. Не поцелуй, а продолжение схватки иным оружием. В нём не было ни капитуляции, ни нежности. Было признание. Гневное, вырванное силой, но абсолютное.
Её губы, обветренные и потрескавшиеся от пережитого ужаса, были жёсткими под моими. Они не поддавались, а отвечали — каждый мускул в её теле был напряжён, как струна, но она не отстранялась. Она впивалась в меня всей своей яростью, всей невыплаканной болью, всей той дикой, неукрощённой силой, что выгнула её дугу в мою сторону. В этом был вкус крови — её и моей, смешанный со стальным привкусом адреналина и горькой солью её упрямства.
Я углубил поцелуй, не требуя, а беря, как берут вражеский редут, зная каждую его слабость. Моя рука поднялась, не чтобы удержать, а чтобы обозначить границу — пальцы впились в её непокорный затылок, удерживая её на месте в этом столкновении. Она вздрогнула, не от страха, а от взрыва ощущений, и в этот миг её контроль дал трещину. Внезапный, резкий стон, похожий на рычание, вырвался из её груди и растворился в моём рту. Это был звук чистого, нефильтрованного чувства — ненависти, ярости, и чего-то другого, тёмного и запретного, что пульсировало между нами, как живая рана.
Её дыхание стало частым и прерывистым, горячим на моём лице. Она пыталась отдышаться, но я не давал, преследуя, забирая каждый вздох, каждую попытку отступить. Её свободная рука вцепилась в складку моей рубашки у груди, не отталкивая, а цепляясь, будто в водовороте, найдя единственную точку опоры, которая сама и была источником бури.
Это было отвратительно. Это было прекрасно. В этом поцелуе не было ни грамма любви, зато было всё остальное — яростное понимание, признание равного противника, химическая реакция двух одиночеств, слишком похожих, чтобы не взорваться. Мы не целовались. Мы проверяли друг друга на прочность, стирая границы между болью и наслаждением, между унижением и возвышением. Касание языков было не лаской, а новой формой диалога, более откровенного, чем любые слова. Он говорил: «Я вижу тебя. Вижу всю твою тьму. И она мне знакома».
— Точно ли это ненависть, чертовка? — процедил я, и её глаза округлились от того, как я назвал её.
Когда я наконец оторвался, всего на дюйм, чтобы вдохнуть воздух, смешанный с её дыханием, её глаза были широко открыты. В них не осталось ничего от прежней расчётливой ярости. Там бушевал хаос. Глубокий, первобытный испуг от того, что её разгадали. И дикое, не признающее себя возбуждение от этой разгадки. Её губы, теперь влажные и покрасневшие, были приоткрыты. Она смотрела на меня, как на катастрофу, которая неизбежна и которой уже не избежать.
Я прижал лоб к её лбу, чувствуя жар её кожи. Наши дыхания смешались в единый, неровный ритм.
— Вот они, — прошептал я хрипло, голос звучал чужим даже для меня. — Твои эмоции. Гнев. Боль. Сила. Всё, что ты так прячешь. Они принадлежат мне теперь так же, как и тебе.
Она сглотнула, пытаясь собрать рассыпавшуюся оборону.
— Ничто... не принадлежит тебе, — выдохнула она, но в голосе не было убедительности. Была лишь оголённая дрожь.
— Лжешь, — мои губы снова скользнули по её губам, коротко, почти без давления. — Как в тот раз. Твоё тело лжёт за тебя. Твой гнев лжёт. Даже твоя ненависть... она уже наша общая.
Я откинулся назад, разрывая контакт, который всё ещё жёг, как оголённый провод. Она осталась лежать, глаза закрыты, грудь высоко вздымалась под тонкой тканью одежды. На мгновение она выглядела не побеждённой, а... опустошённой. И в этой опустошённости была странная, уязвимая красота, опаснее любой её угрозы. Красота, от которой у меня перехватывало дыхание и сжималось сердце — то самое сердце, которое я считал давно мёртвым.
Я встал, выпрямился, чувствуя, как мир вокруг снова обретает резкие, привычные очертания. Но что-то в его оси сдвинулось безвозвратно. Она молчала. И в этом молчании было больше, чем в любых словах.
— Отдыхай.
Я вышел из комнаты, закрыл за собой дверь и прислонился к стене спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы дрожали. Я посмотрел на свои руки — руки, которые держали пистолет, душили врагов, подписывали смертные приговоры. И сейчас они дрожали от одного поцелуя. От одной женщины.
А теперь я намерен выйти на ринг против Роберта. Он сам предложил мне, поставив условие: если победит он, то я отдаю ему Дарсию. А если я, то он больше ни слова не говорит про неё. Глупое условие. Самонадеянное. Он думал, что нашёл мою слабость. Он думал, что я соглашусь на этот бой, потому что боюсь потерять её. Но он ошибался. Я согласился не потому, что боюсь потерять. Я согласился, потому что убью его, но не отдам обратно Дарсию. Сделаю всё, чтобы она осталась у меня.