И вот, я на месте. Запах пота, крови и разогретого канатами воздуха ударил в нозьи, как только я переступил порог зала. Ариана оглядывает меня с улыбкой, ведь всегда любила смотреть на такое. Любила смотреть на смерть. Она стояла у ринга в облегающем платье, её глаза горели тем особенным огнём, который загорался в них только в предвкушении насилия.
Кровь стучала в висках. Ровный, монотонный гул трибун казался белым шумом, сквозь который я слышал только свист собственного дыхания в капе. И его голос. Проклятый голос Роберта, который въелся в мою память, как ржавчина в металл.
Ринг был моим святилищем — местом, где я обретал контроль через контролируемое насилие. Здесь не было места сомнениям, здесь были только я, мой противник и чистая, первобытная борьба. Но сегодня воздух здесь был густым, как смола, и каждый вдох обжигал лёгкие.
Роберт стоял в противоположном углу, смакуя момент. Он был крупнее, тяжелее, его корпус, покрытый шрамами старых боев, дышал уверенностью. Но дело было не в физике. Дело было в той ухмылке, что не сходила с его лица с тех пор, как мы поднялись на помост. Он знал что-то, чего не знал я. Или думал, что знал.
— Ну что, Романо, — его голос, усиленный тишиной наших углов, резал уши. — Говорят, ты нашёл себе новую игрушку. Раненую птичку. Жалеешь её? Или просто боишься, что она улетит к тому, кто умеет обращаться с хрупкими вещами?
Мой кулак сжался так, что кожа под бинтами натянулась до хруста. Тренер что-то говорил мне на ухо, но я не слышал. Перед глазами стояло одно: лицо Дарсии в момент выстрела. Холодная ясность в её глазах. Решимость, стоившая ей боли. Моя решимость. Наша решимость.
Гонг.
Первые секунды были разведкой. Роберт двигался неожиданно легко для своего веса, его джебы щёлкали по моей защите, как кнуты. Я парировал, работал ногами, искал брешь. Но он не давал сосредоточиться.
— Она ведь тебя ненавидит, да? — проворчал он, идя вперёд и выбрасывая комбинацию. — Чувствует себя в золотой клетке. Я бы на твоём месте не держал того, кто мечтает тебя прирезать. Если, конечно, это не твой извращённый способ чувствовать себя живым.
Его правый хук скользнул по моей брови. Тёплая струйка крови тут же защекотала кожу, потекла по виску, заливая глаз. Боль была далёкой, как эхо. Внутри же что-то начало клокотать. Тёмное, знакомое, слепое. То самое, что я держал в клетке годами.
— Мне рассказывали, как она выбила твоё бронированное стекло, — продолжал Роберт, его глаза блестели от азарта охотника, почуявшего слабину. — Голыми руками. Сумасшедшая. И ты, вместо того чтобы сдать её в психушку, держишь у себя, как трофей. Тебе так не хватает тепла, Романо? Так хочешь, чтобы кто-то сломался рядом? Она не сломается. Она сгорит. И тебя с собой заберёт.
Сгорит. Это слово отозвалось в памяти её же голосом: «Я сожгу здесь всё». И в тот миг, когда она выстрелила мужчине в колено, в её глазах не было страха огня. Было понимание пламени. Она знала, что такое гореть. Она знала, что такое сжигать. И она была готова к этому.
Я пропустил апперкот в корпус. Воздух с хрипом вырвался из лёгких. Я отступил, чувствуя, как рёбра ноют, как внутри что-то смещается. Роберт засмеялся.
— Видишь? Ты уже не здесь. Ты с ней. В своей стерильной квартире, играешь в жестокого бога с живой куклой. Это жалко, Дэмиан.
Жалко.
Слово вонзилось, как раскалённый клинок, прямо в самую уязвимую часть — в ту самую ярость, которую я десятилетиями запирал в клетку из железного контроля. Клетка дрогнула. Петли заскрипели. Зверь внутри меня открыл глаза.
Я пошёл вперёд. Мои удары стали тяжелее, прямолинейнее. Я перестал искать брешь. Я хотел снести ему голову. Разрушить этот насмешливый рот, который смел говорить о ней. Который смел её хотеть. Который смел предполагать, что может её получить.
— Вот он! — воскликнул Роберт, блокируя мою атаку и отвечая жёстким кроссом. — Нашёл кнопку? Я знал, что она где-то здесь. Она всегда твоя слабость. Любая вещь, которую ты не можешь купить или сломать, становится твоей слабостью. А её ты и купить не можешь, и сломать боишься. Боишься, что осколки порежут тебе руки.
Его слова лились, как яд, капали в уши и разъедали остатки рассудка. Я видел перед собой не Роберта. Я видел всех, кто когда-либо пытался что-то у меня забрать. Всех, кто смотрел на то, что я считал своим, с посягательством в глазах. Партнёров, предавших меня. Конкурентов, пытавшихся отжать мой бизнес. Врагов, мечтавших о моей смерти. И в центре этого водоворота стояла она. Дарсия. Моя. Моя.