Гнев накатил волной, чёрной, маслянистой, слепой. Он выжег всё: тактику, осторожность, саму мысль. В ушах зазвенело. Мир сузился до фигуры передо мной и пульсирующей красной точки ненависти в груди. Я бросился на него. Моя атака была не серией ударов, а одним сплошным, хаотичным взрывом. Я бил куда попало, с силой, ломающей собственные кости. Я слышал хруст — то ли его рёбер, то ли своих пальцев. Мне было всё равно.
Роберт сначала удивлённо отступил, потом его лицо озарилось торжеством. Он хотел этого. Он вывел зверя из клетки. Он добился того, чего хотел — показал всем, что Дэмиан Романо может терять контроль.
— Давай, Романо! Покажи ей, какой ты монстр! — кричал он, пропуская мои удары по блокам, принимая некоторые на себя, чтобы ответить ещё более жёстко. — Пусть видит! Пусть смотрит, как её великий похититель превращается в плюшевое животное на битом стекле!
Я отключил свой слух. Гнев позволял мне делать то, что я хочу. Я перестал слышать трибуны, перестал слышать его голос, перестал слышать даже собственное дыхание. Осталось только одно — желание уничтожить. И я ударил. С такой резкостью, что он упал, и я навалился на него всем весом и стал душить.
— Тебе не забрать её. Мне насрать на то, что Дарсия твоя сестра, понял, ублюдок? — цежу я, сжимая его горло с огромной силой.
Секунда. Ещё одна. Его лицо подо мной из багрового стало фиолетовым. Глаза вылезали из орбит, полные неверия, животного ужаса и… понимания. Он понял, что перешёл черту, о существовании которой только догадывался. Черту, за которой для меня не было ни правил, ни последствий. Только она. Только Дарсия.
Его пальцы впились в мои предплечья, пытаясь оторвать их, но сила уходила из него вместе с воздухом. Его тело дёргалось в последних конвульсиях. Трибуны взревели. Кто-то кричал, чтобы я отпустил, кто-то, наоборот, требовал добить. Их голоса слились в единый бессмысленный гул, отдающийся в висках пульсацией собственной крови.
Я разжал пальцы.
Воздух с хрипом и свистом рванулся в его лёгкие. Он закашлялся, захрипел, изгибаясь на полу, инстинктивно обхватив свое горло. Его тело судорожно вздрагивало, втягивая жизнь обратно.
Я поднялся. Отступил на шаг. Мышцы дрожали от напряжения, от нереализованного импульса. Кровь с разбитой брови заливала половину лица, но я ее не чувствовал. Я смотрел на него, на это жалкое, задыхающееся существо, и не чувствовал ничего. Ни триумфа, ни сожаления. Только ледяную, кристальную ясность.
Я перешагнул через тело Роберта, еще не пришедшее в себя, и направился к канатам. Толпа расступилась перед моим взглядом. Даже Ариана, всегда жаждавшая зрелища, смотрела молча, с странной, задумчивой серьезностью на лице.
Условие было выполнено. Он проиграл. Никогда больше не заговорит о ней. Этого было достаточно. Убийство стало бы не победой, а поражением. Поражением перед той самой тьмой, которую я в себе ношу. А она… она уже видела эту тьму. И не отвернулась. Она ответила ей своей собственной.
Ее звали Дарсия. И она была моей. Не трофеем. Не пленницей. Равной. И именно поэтому я должен был стать лучше. Сильнее. Холоднее. Чтобы удержать то, что уже нельзя было отпустить.
Глава 15. По обе стороны стены.
Дарсия Андерсон
«Просто позволь мне насладиться твоими эмоциями. Твоим гневом».
Его слова всё еще висели в стерильном, проклятом воздухе этой комнаты. Они были повсюду — въелись в беленые стены, осели на кафельном полу, отравляли каждый глоток, который я пыталась сделать. Ядовитые. Неоспоримые. Как приговор, вынесенный без права обжалования. Он сделал это. Он насладился. А я? Я не просто позволила — я ответила. Вложила в тот поцелуй всю ярость, что копилась годами, всю горечь плена, всю свою сломанную, растоптанную волю, и это стало… признанием. Капитуляцией в той войне, где мы оба с самого начала отказались от каких-либо правил ведения боя.
В горле застыл ком. Но не от слез — их во мне попросту не осталось. Их высушил адреналин, выжгло чувство собственного бессилия, превратив в соль на губах. Это была ярость. Слепая, белая, обжигающая ярость, направленная на саму себя. На ту часть меня, которая откликнулась. Он, словно искусный хирург, вскрыл старый нарыв и вытащил наружу то, что я так тщательно, так отчаянно прятала даже от самой себя. Дикое, первобытное, опасное сродство наших натур. Я заглянула в его глаза и увидела там не пустоту даже — а черную дыру, гравитационную сингулярность, которая засасывала свет. Я увидела там ту же бездну, что разверзлась и в моей собственной душе после смерти отца, после предательства брата, после всего этого кошмара. И вместо того чтобы плюнуть в эту бездну, я шагнула в неё. Сама. Добровольно.