— Где мой брат?! — заорала я. Голос сорвался на визг. Страх за Роберта, загнанный глубоко внутрь, прорвал плотину. Я развернулась и со всей силы ударила Дэмиана кулаком по спине. — Где он, я спрашиваю?!
— Можешь уезжать, я справлюсь, — произнёс он. Его голос — низкий, бархатистый, лишенный всякой интонации — разрезал повисшее напряжение, как нож. Он говорил с сестрой, но не смотрел на неё. Ни на секунду. Его глаза были прикованы ко мне. Он смотрел так, будто видел меня насквозь. Видел мой гнев, мою животную боль, ту зияющую, кровоточащую пустоту внутри. И вместо отвращения, вместо усталости, в его взгляде горел тот самый, уже знакомый мне, пожирающий, ненасытный интерес.
Ариана с силой отдернула мою руку, которую я даже не заметила, что всё ещё сжимаю. Её дыхание было прерывистым, но в глазах, когда она посмотрела на меня, плясали бесенята. Не страха. Чистого, неподдельного азарта.
— Ох, птичка… — выдохнула она, потирая шею. — А знаешь, тебя ведь и правда интересно ломать. Очень интересно. — Она коротко кивнула Дэмиану, поправила волосы и, бросив на прощание: — Не задушите друг друга. Пока что, — выскользнула за дверь.
Дверь закрылась с тихим, но неумолимым щелчком. В комнате снова стало тихо. Слишком тихо. Только наше дыхание, тяжелое, сбитое, и гул крови в ушах. Я чувствовала жар там, где его пальцы касались моей кожи сквозь тонкую, почти невесомую ткань рубашки. Я резко дернулась, вырываясь из его захвата, и отступила на шаг.
— Где он? — повторила я, но в голосе уже не было прежней ярости. Она выплеснулась на Ариану, и теперь осталась лишь выматывающая душу дрожь. Хриплая, предательская дрожь.
Дэмиан не ответил. Он просто шагнул ближе. Один шаг. Второй. Я отступала, пока пятки не уперлись в край проклятой кровати. Его взгляд скользнул по моей шее, по следам от пальцев Арианы на моём запястье, и в глубине его зрачков что-то полыхнуло. Темное, древнее, собственническое.
— Ты вцепилась в неё, — произнёс он медленно, смакуя каждое слово, каждую букву, как дорогое вино. — Прямо в горло. Не понарошку. Я видел это в твоих глазах. Там не было страха. Там было желание. Ты хотела сделать это по-настоящему. Ты хотела её убить.
— А ты что, сделал по-настоящему с Робертом? — выпалила я в ответ, задыхаясь от его близости. От того, как пахло его кожей — металлом, пороховой гарью, холодом улицы и чем-то неуловимо опасным, внутренним, что сводило с ума сильнее любого феромона.
Он наклонился. Медленно, как хищник, примеряющийся к жертве. Его губы оказались в сантиметре от моего уха. Дыхание обожгло кожу, заставляя каждый волосок на затылке встать дыбом.
— Я сделал ровно то, что хотел, — прошептал он. — Я дал ему дышать. Подарил жизнь. Но лишил голоса. Навсегда. Вырезал его грязный язык, даже не прикасаясь к нему ножом. Чтобы никто, слышишь? Никто больше не смел говорить о тебе так, как говорил он. Чтобы никто не смел даже думать о тебе. Кроме меня.
Это не было угрозой. Это была декларация. Пометка территории. Он ставил клеймо не на мне — он выжигал его на реальности. И вместо ужаса, который должен был бы парализовать меня, по моей спине пробежала волна электрического, запретного, пугающего своей силой тепла. Это было отвратительно. Это было неправильно. Это было невыносимо сладко. Сердце билось так, будто хотело вырваться из груди и упасть к его ногам. На растерзание.
— Ты сумасшедший, — прошептала я одними губами, но не отодвинулась. Не могла. Мои руки сами, предательски, поднялись и уперлись в его грудь. Не для того, чтобы оттолкнуть. Чтобы ощутить. Жесткий, каменный рельеф мышц под мокрой от крови, липкой тканью.
Чья это была кровь? Его? Роберта? Какая к черту разница. Это была наша реальность. Кровавая, липкая, не имеющая ничего общего с нормальным миром.
— Мы оба, — парировал он, и его губы скользнули по линии моей челюсти, оставляя за собой дорожку из мурашек. — И ты это знаешь. Ты доказала это сегодня. Дважды. Сперва — своим поцелуем. Потом — своими руками на горле моей сестры.
Он поймал мою руку — ту самую, что только что сжимала горло Арианы. Поднес её к своим губам и, не отрывая взгляда, поцеловал костяшки. Медленно. Вкушая. А потом прижал мою ладонь к своей груди, туда, где под тонким слоем кожи и мышц бешено колотилось сердце. Оно билось ровно и сильно. Как удары молота по наковальне. Кузница, в которой куется наше безумие.