— Чувствуешь? — его голос сел до хрипоты. — Оно не учащается от страха. Никогда. Только от одного. От тебя.
Я не могла дышать. Воздух стал слишком густым, слишком вязким. Магнитное притяжение между нами больше не было искрой — оно превратилось в полноценный пожар, пожирающий остатки разума, сжигающий дотла остатки сопротивления. Он видел самое грязное, самое потаенное, самое жестокое во мне — и не отшатнулся с отвращением. Он шагнул вперед. Он захотел этого. Он захотел меня — именно такую. Сломанную. Опасную. Такую же, как он сам.
— Я ненавижу тебя, — выдохнула я ему в губы. И это было правдой. Самой малой, самой безопасной частью огромной, страшной правды.
— Ври лучше, — прошептал он в ответ, касаясь губ моих губ. — Ври, Дарсия. Ври, пока я не заставлю тебя признаться в обратном.
И на этот раз его поцелуй не был битвой. Это было завоевание. Медленное, неумолимое, всепоглощающее. Не осталось места гневу — только голод. Жгучий, животный, абсолютно взаимный голод. Мои пальцы впились в его волосы, притягивая ближе, еще ближе, пока между нами не осталось даже воздуха. Его руки обвили мою талию, прижимая к себе с такой силой, что, казалось, кости затрещали. В этом не было нежности. Не было обещаний и иллюзий. Было лишь молчаливое, страшное признание нашей общей изломанности, нашего темного, запретного родства. И пьянящее, леденящее душу знание: эти титановые прутья клетки, о которых говорила Ариана, держали не только меня. Они держали нас вместе. И ничто — ни брат, ни сестра, ни отец, ни весь этот прогнивший, жестокий мир — уже не могло этого изменить.
Когда он наконец оторвался от моих губ, они горели огнем. Мы стояли, лоб в лоб, тяжело дыша, наше дыхание сплеталось в едином, лихорадочном ритме.
— Теперь ты моя, — прошептал он, и в его голосе не было триумфа победителя. Была лишь окончательная, леденящая душу ясность. Приговор, который он вынес нам обоим. — Не как трофей. Как соучастник. До самого конца.
«Моя». Это слово повисло в спертом воздухе комнаты. Густое, липкое, как смола. Оно просочилось сквозь поры кожи, пытаясь приклеить меня к нему, присвоить, растворить мою личность в своей. И в тот же миг, где-то в самой глубине моего естества, там, где еще теплился крошечный огонек той Дарсии, какой я была до встречи с ним, до всего этого кошмара, что-то яростно взбунтовалось.
Соучастник. Не трофей. Он думал, это лесть? Это было в тысячу раз опаснее. Это означало добровольное погружение в его личный, персональный ад. Публичное признание, что у нас одна природа. Что мы — два сапога пара.
«Нет, — закричало во мне что-то древнее, инстинкт самосохранения, задушенный, но не добитый. — Не добровольно. Никогда. Только не по своей воле».
Я оторвалась от него так резко, будто меня ударило током. Спина больно ударилась о спинку кровати. Физическая дистанция — первое и самое важное оружие. Ни сантиметра своей воли ему. Ни грамма согласия. Воздух, ворвавшийся между нашими телами, показался ледяным после его испепеляющего жара.
— Я ничья, — выдохнула я, и мой голос, к моему собственному удивлению, прозвучал хрипло, но твердо. Словно стальной стержень, о который я могла опереться. Я вытерла губы тыльной стороной ладони, грубо, ожесточенно, стирая его вкус. Вкус крови, металла, власти и… той страшной правды, которую я отказывалась признавать. — И уж точно не твоя соучастница. Ты загнал меня в угол. Ты манипулируешь мной, как пешкой. Ты превратил мою жизнь в ад на земле, а теперь хочешь, чтобы я сказала тебе спасибо? Припала к груди и замурлыкала от благодарности?
Дэмиан не двинулся с места. Он стоял и смотрел. Наблюдал, как ученый за поведением подопытного, в котором внезапно проснулись неизученные реакции. Его пугающее, абсолютное спокойствие бесило меня ещё больше, чем любая агрессия.
— Ад, Дарсия? — Он медленно, почти лениво провел пальцем по собственному разорванному рукаву, смазывая подсохшую, превратившуюся в корку кровь. — Или ты наконец попала в единственное место на земле, где тебе не нужно притворяться? Где гнев — это не слабость, а единственный допустимый язык общения? Где поцелуй может быть вызовом, а не согласием? Где ты можешь быть собой — настоящей, без прикрас?
Он снова шагнул ко мне. Я снова отступила, пока не уперлась спиной в холодную, шершавую стену. Холод бетона просочился сквозь тонкую ткань рубашки, заставив меня вздрогнуть. Ловушка. Я в ловушке. Но я не опущу глаза. Не доставлю ему этого удовольствия.
— Я не притворялась! — прошипела я, чувствуя, как от собственного крика першит в горле. — Я боролась. Я выживала! И я ненавижу тебя за то, что ты сделал с моим братом. За то, что ты делаешь со мной. Каждую минуту, каждую секунду.