— Хочешь умереть здесь?
— Тогда мы умрем вместе, — ответил он.
Усмехнувшись, я продолжала смотреть в его глаза, исполненные бездны. Его взгляд не выражал ничего, кроме спокойствия и легкой усмешки. Наставив пистолет на этого ублюдка, я произнесла:
— Если ты сейчас же не уберешься отсюда, я выстрелю. А еще хуже – позову своих бешеных братьев, которые не спят уже двое суток. Не забывай, кто перед тобой, Романо.
Он выпрямился во весь рост.
— Если ваша семья что-то предпримет, мы убьем каждого, кто будет хоть как-то причастен, — напоследок бросил он, и я тихо рассмеялась.
Он исчез так же внезапно, как и появился. Я потерла переносицу и положила пистолет на место.
Его слова – это яд, медленно просачивающийся в мою душу, отравляющий все светлое и чистое, что еще осталось. Ярость. Чистая, неукротимая ярость захлестнула меня, как девятый вал. Ярость, направленная на него, на Дэмиана, эту ходячую кучу дерьма, возомнившую себя вершителем судеб. Этот выродок посмел угрожать моей семье!
Ярость застилала глаза, но в то же время обострила все чувства. Я видела каждую морщинку на его наглом лице, каждую фальшивую искорку в его холодных глазах. Слышала каждый отвратительный звук его голоса, словно он гвоздями вбивался в мой мозг. Чувствовала запах дешевого одеколона, смешанного с запахом страха, исходившего от его прихвостней, стоявших позади.
Мои руки сжались в кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Дыхание стало прерывистым. Внутри все клокотало. Мне хотелось броситься на него, разорвать на куски, вырвать глотку и скормить уличным псам.
На утро я проснулась, словно ничего и не было. Алекс и Уильям, с нескрываемым беспокойством, смотрели на меня, пытаясь понять, что скрывается за моей невозмутимой маской.
— Ты скоро дыру в этой тарелке сделаешь, — сказал Алекс, и я подняла на него взгляд.
— А что мне, ликовать? Мы вчера похоронили нашего отца, Алекс, — огрызнулась я, вставая из-за стола. – Роберт ждет нас в офисе. Будет совещание по поводу должностей и наследства.
Выйдя из дома, в строгом черном пиджаке, в широких брюках и с высоким хвостом, я села в машину. Водитель тронулся с места, и я взглянула в окно.
Все те же дороги, все то же место, но мир уже никогда не будет прежним. Я мысленно перебирала в памяти счастливые моменты, связанные с этими улицами, и улыбалась сквозь слезы, ощущая острую боль утраты. Мне казалось, что я должна что-то сделать. Неутолимое чувство мести жгло изнутри, не давая дышать. Где-то там, в холодной земле, покоились мои родители.
Мой разум отказывался принимать тот факт, что мой отец больше никогда не переступит порог нашего дома. Что он больше не позовет меня на ужин в уютной кухне, наполненной теплом и ароматом свежей выпечки. Мне казалось, что он сейчас в офисе, занят важными делами, а вечером вернется домой и будет ворчать на меня за то, что я все еще не сплю.
Но, подъехав к зданию, я не увидела его машины. Не увидела его верного телохранителя, и сердце сжалось до такой степени, что я едва смогла вдохнуть. Я не хотела плакать, не хотела показывать свою слабость, но внутри все бушевало, словно разбуженный вулкан.
— Зачем же ты нас оставил, папочка? — прошептала я с отчаянием в голосе, выходя из машины.
С гордо поднятой головой и прямой спиной я вошла внутрь. Девушка за ресепшеном вскочила с места, выразила соболезнования, но я не ответила. В конце коридора я увидела адвоката отца. Он смотрел на меня, готовясь что-то сказать.
— Прими мои соболезнования, Мара, — произносит Рензо, и я ловлю каждое изменение на его лице.
Грубая щетина прочерчивает его щеки, сеть мелких морщин исполосовала лицо. Не молод, но и не стар. Преданно служил моему отцу. Верный пес, каких мало.
— Спасибо. Роберт там? — спрашиваю я, кивком указывая на кабинет.
— Да, он там.
Вхожу. Массивная фигура застыла у окна, словно изваяние из черного камня. Проклятые традиции: сорок дней каждый в нашей семье должен носить траур. Роберт облачен в черную рубашку, в руке стиснут браслет отца. На полке — его фотография. Светлые глаза смотрят с карточки, полные жизни, которой больше нет. Грудь сдавливает тисками, но я заставляю себя подойти ближе. Стою рядом с братом, и молчание давит на барабанные перепонки. Кажется, он не разомкнет губ первым.
— Где Уильям и Алекс? — глухо спрашивает Роберт. Молчу. — Андерсон.
Он зовет меня так, когда недоволен. Или когда на взводе, как сейчас. Поднимаю взгляд, но не смею смотреть в глаза. Он ненавидит, когда во время траура избегают прямого взгляда.