— Ненависть, — повторил он, смакуя слово, пробуя его на вкус, как кондитер пробует новое пирожное. Его рука медленно поднялась, и кончики пальцев — холодные, несмотря на недавний жар — коснулись моего виска. Туда, где под тонкой кожей бешено пульсировала жилка. — Это сильное чувство. Горячее. Живое. Куда живее, чем то холодное, равнодушное забытье, в котором ты пребывала до моего прихода. Скажи спасибо, что я вытащил тебя оттуда. Ты чувствуешь эту ненависть каждой клеткой, каждой частичкой своего тела. Так же, как только что чувствовала другое.
Я зажмурилась. Изо всех сил стараясь отключиться от его прикосновения, от его липких, как паутина, слов, которые, словно раскаленные иглы, находили мои самые уязвимые, самые незащищенные места. Я построила внутри себя крепость. Из гнева, из обиды, из липкого страха за Роберта. Я начала лихорадочно перебирать камни этой крепости: его похищение, унижение, эта комната-клетка, Ариана с её насмешками, кровь на его футболке... Но с ужасом я понимала: каждый камень был также и частью его. Каждое мгновение моего здесь сопротивления было отмечено его тенью, его присутствием. Он был везде.
— Держись за свою ненависть, если хочешь, — его голос упал до шепота, стал почти интимным. Он стоял так близко, что наши тела почти соприкасались, разделенные лишь жалким сантиметром непокорного, наэлектризованного воздуха. — Преврати её в стены. Построй вокруг себя бастионы. Но знай одну простую вещь, Дарсия. Я нахожусь по обе стороны этих стен. Я — и причина твоей ненависти, и единственный человек в этом мире, кто понимает её истинный, соленый вкус.
Его дыхание смешалось с моим. Я открыла глаза и, словно в омут, шагнула в его взгляд. В этих черных, бездонных глазах не было сейчас ни насмешки, ни торжества. Была жестокая, неумолимая, как сама смерть, ясность. Он видел раскол внутри меня. Видел, как часть меня — та самая, дикарка, что вцепилась Ариане в глотку и ответила на его безумный поцелуй — рвется на волю, сбрасывая оковы. И видел, как другая часть — напуганная, гордая, воспитанная в другом мире — пытается заковать эту дикарку в цепи обратно.
— Я не буду твоим зеркалом, — прошептала я одними губами. Это прозвучало жалко. Как мольба. Но к кому? К нему? Или к себе самой?
— Ты уже стала им, — он убрал руку. Этот внезапный разрыв контакта оказался почти физически болезненным. Почувствовалось, как отдернули бинт от свежей раны. — Сегодня. На арене. В этой комнате. Ты показала мне своё истинное отражение. И оно… оно прекрасно в своем совершенном, абсолютном безумии.
Он отвернулся и сделал несколько шагов к центру комнаты. Он дал мне передышку, которую я так отчаянно желала и которая теперь, когда он не смотрел, казалась невыносимой пыткой. Его спина — широкая, напряженная, с проступившими под тканью рубашки буграми мышц — была как стена между двумя мирами. Между миром, где я была его пленницей, и миром, где я могла бы стать… кем-то другим. Чем-то большим.
— Ты хочешь знать правду, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Но боишься услышать то, что тебе не подойдёт.
Мой взгляд упал на тумбочку. На ней, в полуметре от меня, поблескивал холодным металлом его нож. Тот самый, которым он, возможно, убивал. Тот самый, который только что был прижат к моему сердцу. Он лежал там. Спокойный. Доступный.
Либо сейчас. Либо никогда.
Я не думала. Я просто сделала. Рванулась вперед, схватила шершавую рукоять, и, не давая себе времени на раздумья, со всей силы, вкладывая всю свою боль, всю свою ненависть, всю свою отчаянную попытку вырваться, вонзила лезвие ему куда-то в район лопатки. В спину. Подло. По-женски. Но по-другому я бы не смогла.
Я приблизилась к нему и сказала:
—Я никогда не буду твоей. Никогда.
Когда он упал, я дрогнула и села рядом с ним. Я взяла простынь на кровати, прижала к ране, дабы он не умер от потери крови.
—Ты не умрёшь, но запомни — ты не сможешь сделать так, что я буду твоей.
Я услышала грохот, взгляд Дэмиана мутнел, а я не могла понять, что это за звуки. В квартире были слышны выстрелы.
—Камиль сказал не оставлять здесь ни одной души! Быстрее! -орёт кто-то, и я прижимаю руку к своему рту.
Люди Камиля, а значит ещё и люди Теодоро Миллер. Они отомстят. За взрыв, за перестрелку, за мёртвую жену Теодоро. Я опустила взгляд на Дэмиана, что уже лежал с полузакрытыми глазами.
—Дэмиан, что мне делать? -цежу я, и пытаюсь найти на нём кобуры.
Нету. Ничего. Я начинаю искать в карманах его телефон и вот, словно судьба подсказала, ему начинает кто-то звонить. Андреа. Отец Дэмиана.
Телефон вибрировал в моей окровавленной ладони, как живое, обвиняющее существо. Надпись «Отец» мигала на экране, разрезая кровавый туман в моей голове. Выстрелы внизу стали ближе, отчетливее. Звонок был спасательным кругом и одновременно приговором.