Я порвала футболку Дэмиана, свернула плотный ком и с силой прижала его к ране. Тело под моими руками напряглось, но он не застонал. Лишь его взгляд, все еще цепкий сквозь пелену боли и крови, впился в меня.
— Ты... позвонила, — прошептал он хрипло, и в этих словах было больше, чем констатация факта. Было понимание. Принятие решения, которое я только что совершила. Соучастница. Не по принуждению, а по выбору. Самому безумному выбору в моей жизни.
— Заткнись, — бросила я, давя на рану сильнее. Кровь просачивалась сквозь ткань, горячая и живая, обжигая мне пальцы. — Сохраняй силы.
Снаружи хаос утихал, переходя в отрывистые команды, хруст гравия под тяжелыми ботинками. Рев двигателей стих, сменившись тихим, угрожающим гулом. Прожекторы все еще били в окна, отбрасывая наши гигантские, искаженные тени на стены.
Андреа шагнул назад в комнату, спиной к нам, прикрывая собой проход. На его темном пиджаке не было видно крови, но от него исходил запах пороха, холода и абсолютной, неоспоримой власти. Он бросил беглый, оценивающий взгляд на сына, на мои окровавленные руки, прижимающие тряпье к его груди, и на мгновение его каменное лицо дрогнуло. Не с нежностью. С удовлетворением от верно расставленных фигур.
— Чистят периметр, — сказал он, голос был таким же низким и ровным, как по телефону. — Через две минуты выходим. Ты, — его взгляд, тяжелый, как гиря, упал на меня, — держишь его. Сделаешь ему хуже — отвечаешь. Предашь — умрешь медленно. Поняла?
Дэмиан попытался приподняться, опираясь на локоть. Его лицо побелело.
— Отец... она...
— Я вижу, что она сделала, — холодно отрезал Андреа. — Разберемся позже. Сейчас ты — груз. Она — твои костыли. Договоренность простая.
Дверь распахнулась, и на пороге возникла Ариана. На ее лице не осталось и следа от прежней насмешливой задумчивости. Было лишь сосредоточенное, яростное внимание солдата. Ее взгляд скользнул по моим рукам, сжимающим окровавленную ткань на груди ее брата, и ее губы на мгновение искривились в чем-то, отдаленно напоминающем уважение. Или понимание.
Андреа подошел, и в его движениях не было ни капли суеты. Он наклонился, подхватил Дэмиана под мышки так легко, будто тот был ребенком. Я не отпускала импровизированную повязку, двинувшись вместе с ними, прижавшись к Дэмиану сбоку, чувствуя, как его вес частично лег на меня.
— Иди, — бросил он мне, и это было приказанием.
Холод ночного воздуха ударил в лицо. Во двор, освещенный до бела день прожекторами с трех огромных черных внедорожников, были брошены трапы. Воздух гудел от незаглушенных двигателей.
Андреа практически вбросил Дэмиана на заднее сиденье центрального автомобиля. Я рванулась за ним, не выпуская из рук ставшую уже алой тряпку. Двери захлопнулись с глухим, бронированным стуком. Мир снаружи стал звуконепроницаемой картинкой.
Я наконец позволила себе вздохнуть. Руки тряслись. Вся одежда была в крови. Его крови. Я посмотрела на Дэмиана. Его глаза были закрыты, дыхание поверхностное, но ровное. Он держал мою запястьную кость — ту самую, что я прижимала к ране. Его пальцы не сжимались. Они просто лежали там, холодные и тяжелые, как печать.
— Ты... все еще здесь, — прошептал он, не открывая глаз.
Это был не вопрос. И не благодарность. Это было удивление. Удивление дикого зверя, обнаружившего, что загнанная в угол добыча не только не сдалась, но и встала рядом с ним, повернувшись лицом к общим врагам.
— Куда я денусь? — ответила я тихо, глядя в темное стекло, за которым мелькали огни чужого, враждебного города. — Ты же сказал. До самого конца.
—Мы убьём друг друга. Если не сейчас, то потом.
—Все мы когда-то умрём. Ты сволочь, Дэмиан. -Отвечаю я, и слышу смешок.
Все мы когда-то умрём, но я знала, что именно он переписал мою смерть. И если она настанет, то либо от его рук, либо от моих.
Я сама убью себя, находясь здесь.
Глава 16. Точка отсчёта.
Дэмиан Романо
Боль была точной и ясной.
Она пришла не как хаотичный, раздирающий импульс, а как нечто математически выверенное — удар швейной иглы гигантского размера, пронзившей плоть в самой уязвимой точке. Горячий клинок, вонзённый под ребро, вошёл не грубо и рвано, а плавно, даже интимно. Это был не просто акт насилия. Это было послание. Не как наказание, хотя именно так должно было выглядеть со стороны. А как откровение. Самое чистое, самое честное откровение, которое я когда-либо получал от другого человека.
В хаосе выстрелов, эхом разлетавшихся по бетонным стенам подземного паркинга и возвращавшихся обратно искажёнными, испуганными птицами. В запахе чужой крови, тяжелом, медном, липком, который заползал в ноздри и оседал на языке привкусом конца. Под аккомпанемент рёва подъезжающих машин моего отца — этого звериного, низкого рычания моторов, которое всегда означало одно: закон здесь больше не пишут люди, его пишут Романо. В этом аду, в этом столпотворении стали, страха и адреналина — она сделала выбор.