«Мы убьём друг друга. Если не сейчас, то потом».
Её слова, брошенные в эту бронированную тишину, не были отказом. Они были констатацией факта, сухой и неумолимой, как приговор судьи. Это были правила новой игры, в которую мы только что вступили. Игры, где нет победителей, есть только выжившие — до следующего раунда. Я усмехнулся. Сквозь боль, разливающуюся по телу горячей, тяжёлой волной, чувствуя, как сознание цепляется за реальность тонкими нитями. Сволочь. Да. Моя. Но её сволочь. Созданная мной, моими методами, моим миром. Она была моим зеркальным отражением, только выкованным из другого металла.
«Все мы когда-то умрём».
Именно. В этом всё дело. Но она, сама того не понимая, только что выбрала не просто нашу смерть. Она выбрала её форму. Не как жертва и палач — эта примитивная конструкция умерла в тот миг, когда она спросила меня «что делать?». Не как трофей и владелец — эти роли рассыпались в прах под её стальным взглядом перед моим отцом. А как два клинка. Два идеально отточенных, до бритвенной остроты, клинка, которые долгие годы точили друг друга в столкновениях. И теперь им суждено встретиться в последнем, сокрушительном, финальном ударе, который либо сломает оба, либо скуёт в одно, более страшное оружие.
— Грёбаный ублюдок, а если бы ты сдох?! — Ворвавшись в палату, выкрикнула Ариана.
Дверь с грохотом впечаталась в стену, не выдержав напора её ярости. Звук резиновой петли, лопнувшей от напряжения, прозвучал как выстрел. За ней, пытаясь ухватить сестру за локоть, запыхавшись, вошла мама. Она что-то говорила — быстрым, примирительным шёпотом, пыталась остановить этот ураган, который нёсся по стерильной больничной палате, сметая всё на своём пути. Ариана металась от окна к моей койке, от койки к шкафу с инструментами, жестикулировала, причитала какую-то хрень про мою тупость, про то, что она свяжет меня, про то, что я её заебал. Я наблюдал за этим спектаклем, за этим вихрем эмоций, и чувствовал, как внутри закипает глухая, тяжёлая злость. Не оттого, что они здесь. А оттого, что я не знал, где Дарсия. Эта неизвестность жгла сильнее раны.
— Отвечай мне, сволочь! Я свяжу тебе руки, блядь, ты заебал меня своей хернёй! — Снова грубо, с надрывом проговорила Ари, и я, игнорируя протестующий сигнал кардиомонитора, медленно, очень медленно поднялся с койки.
Ариана впилась своими глазами в мои. В этом зеркальном контакте я увидел там своё отражение. И мне показалось на миг, что я уже умер. Что всё это — белая палата, крики сестры, тень матери в дверях — происходит уже не со мной, а где-то там, в чистилище, куда попадают те, кто не успел закончить дела.
— Где она? — мой голос прозвучал хрипло, с хрустом, будто я выкашлял его вместе с комьями запёкшейся крови. Но тишина в палате наступила мгновенная. Абсолютная. Даже монитор, казалось, замер.
Ариана замерла с открытым ртом, на полуслове. Мать замерла у порога, её холёное лицо исказилось от непонятной мне тревоги. Не о моей ране, нет. О чём-то другом, что она знала, но боялась произнести.
— О чём ты, сынок? Кто? — голос матери дрогнул, выдавая ложь.
Я проигнорировал её. Полностью. Мой взгляд, тяжёлый, как гранитная плита, впился в Ариану. Она знала. Она всегда, с пелёнок, знала всё, что происходит в этом чёртовом городе. Она была моими ушами и глазами там, где я не мог присутствовать лично.
— Где Дарсия? — я сделал шаг вперёд. Капельница, сорванная резким движением, зацепилась иглой за поручень кровати с противным, дребезжащим, почти издевательским звуком. Не глядя, я вырвал катетер из вены. Тёплая, липкая струйка крови мгновенно потекла по тыльной стороне ладони, закапала на белый кафель.
— Ты спятил! Совсем с катушек слетел?! Она же тебя пырнула! Час назад едва не отправила к праотцам! — взвизгнула Ариана, но в её глазах, в этой её привычной браваде, промелькнуло нечто иное. Не просто её обычная, показная ярость. Паника. Та самая, глубинная паника, что я видел в глазах Дарсии в машине, когда ворвался отец. Страх перед неведомым, перед силой, которую нельзя контролировать.
И тогда я понял. Или, скорее, не понял, а почувствовал каждым нервом, каждой клеткой своего тела, каждой каплей потерянной крови. Где она. И у кого.
— Отец, — произнёс я. Это прозвучало не как имя. Это было кодовое слово нашего ада, диагноз всей нашей жизни, приговор, вынесенный каждому из нас ещё до рождения.