Мать ахнула, прикрыв рот рукой, будто я ударил её. Ариана побледнела так, что стала одного цвета с больничной простынёй. Вся её напускная бравада испарилась в одну секунду, оставив лишь испуганную девчонку, слишком хорошо знающую правила игры нашей семьи. Слишком хорошо помнящую, что бывает с теми, кто становится препятствием для патриарха.
— Дэмиан, он просто хочет убедиться, что с тобой всё в порядке, он волнуется… — начала мать привычную песню, но я её не слушал.
— Где она, я спрашиваю. — перебил я, повысив голос. Звук моего голоса, усиленный пустотой палаты, был похож на скрежет камней в камнепаде. Я двинулся к Ариане, и она, впервые в жизни, отступила. Её каблуки дробно стукнули по линолеуму. Она отступила передо мной. Перед своим братом.
— В лифте, — выдохнула она, глядя куда-то за мою спину, в окно, за которым, кроме чёрной, беспросветной ночи, ничего не было. — Его люди. Они забрали её из приёмного отделения пять минут назад. Прямо из-под носа у охраны. Сказали — на «вертикальный допрос». Симон лично приехал.
Холод. Более пронзительный, более острый, чем та сталь, что вошла мне под ребро, пробежал по моему позвоночнику. Ледяной палец провёл от затылка до самого копчика. «Вертикальный допрос». Отец любил свои термины, свою эстетику насилия. Это означало только одно: крыша одного из его небоскрёбов. Высота, с которой открывается лучший вид на город. И два, всегда только два варианта: либо ты говоришь всё, быстро, чётко и честно, либо учишься летать. Навсегда.
— Ты останешься здесь, рипер. Я не позволю этой суке снова навредить тебе, понял? — цедит Ариана, подойдя ко мне вплотную. В её голосе вернулись стальные нотки, но под ними я слышал дрожь.
Я перевожу взгляд на неё. Ариана стойко, не мигая, смотрит на меня, и тогда я понимаю с кристальной ясностью: она не просто моя сестра. Не просто дочь своего отца. Она — мой ангел-хранитель. Единственный человек в этом аду, который будет рвать глотку любому за меня, включая нашего собственного отца.
— Если отец хоть пальцем её тронет.. — начал я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, но Ариана, перебив, крепко, до боли, схватилась за моё плечо.
— Говори, что будет? Что ты сделаешь, рипер? Ты убьёшь своего собственного отца? Поднимешь руку на того, кто дал тебе жизнь, имя, власть? Уйдёшь из семьи из-за той, что пырнула тебя ножом в живот? Говори, блядь! Я хочу услышать это из твоих уст!
Пауза повисла в палате густая, плотная, как дымовая завеса после выстрела из гранатомёта. Я смотрел на хватку Арианы на моём плече, на её пальцы, впившиеся в больничный халат с такой силой, что суставы побелели и, казалось, вот-вот хрустнут. Она ждала ответа. Мать ждала у двери, замершая в тени, белая, как стена, беззвучно молящаяся неизвестно кому.
Я медленно, очень медленно, как во сне, поднял свою руку и накрыл её ладонь. Не чтобы убрать. Чтобы почувствовать силу её хватки. Её бешеную, иррациональную преданность мне. Её животный страх за мою жизнь и за то, что я сейчас скажу.
— Если он тронет её, — мой голос был тих. В нём не осталось ни хрипоты раненого, ни слабости, только холодная сталь, выдержанная в жидком азоте. — Я не уйду, Ари. И убивать его не буду.
Я видел, как в её глазах мелькнуло облегчение, которое тут же сменилось мгновенной, цепкой настороженностью. Она знала меня слишком хорошо. Она знала — фразы не заканчиваются на таких словах. Запятая всегда превращается в мину замедленного действия.
— Я останусь, — продолжил я, и моё дыхание стало ровнее, глубже, чётче, будто сама физическая боль, наконец, признала своё поражение перед этой новой, ледяной, хирургической ясностью сознания. — Я останусь Романо. Во всём. Я приму всё, что он мне передаст. Весь этот ад, всю эту бездонную мощь. Каждый клочок земли, каждую мутную компанию, каждую пулю, выпущенную по моему приказу. Я приму его империю целиком, со всеми потрохами, со всеми грехами, со всеми трупами в фундаменте.
Я сделал шаг вперёд, и Ариана, всё ещё держась за меня, отступила ещё на шаг. Наш странный, безумный танец на краю пропасти.
— А потом, — я наклонился к её уху, чтобы эти слова услышала только она, чтобы они не коснулись даже воздуха палаты, — я сделаю с ней то, чего он никогда не осмелится сделать ни с одной женщиной. Я сломаю её железные правила, которым она служит, как рабыня. Я разберу её по винтикам, по косточкам, по рефлексам, чтобы понять, как она работает, чем дышит, что заставляет её сердце биться быстрее. А потом соберу заново. Так, как нужно мне. Так, чтобы этот клинок, эта смертоносная сталь, всегда был направлен в мою сторону, но только тогда, когда я сам этого захочу. Она выбрала войну. Я выбираю право устанавливать в этой войне правила.