Я отпустил её руку и выпрямился. Мой взгляд скользнул по её лицу, застывшему в немом шоке, и поднялся выше, к бледному, как мел, лицу матери.
— Отец забрал её не для того, чтобы сбросить с крыши, — сказал я уже громче, обращаясь к ним обеим. — Он мог бы сделать это сразу, в паркинге, не вывозя за территорию. Он забрал её, чтобы понять. Понять, что это за зверь. Угроза она для семьи или потенциальный актив, который можно использовать. Он делает сейчас то, что должен был сделать я сразу после ранения. Оценивает противника. Просчитывает риски. Калибрует угрозу.
Я повернулся и, не оборачиваясь, пошёл к двери. Босыми ногами по холодному, стерильному линолеуму. Кровь из разорванной вены на руке не останавливалась, капала на пол, оставляя за мной тёмную, страшную дорожку следов.
— Куда ты? — крикнула мать, и в её голосе, наконец, прорвалась не игра, не притворство, а настоящая, дикая, рвущая душу тревога.
— Завершить начатое, — бросил я через плечо, уже выходя в безжизненный, гулкий коридор. — Надеть на неё поводок. Прежде чем отец решит, что она слишком дикая, чтобы её можно было приручить. Прежде чем он решит, что её проще пристрелить, чем рисковать.
Я почувствовал руку на своём плече. Лёгкую, почти невесомую. И остановился. Мать стояла за моей спиной, в глазах её, обычно сухих и расчётливых, стояли слёзы. Она смотрела на меня с мольбой, и тогда внутри, где-то глубоко, в том месте, которое я считал давно ампутированным, что-то предательски ёкнуло.
— Дэмиан… я не хочу ещё раз потерять сына. Я не переживу. — Тихо, еле слышно, одними губами прошептала мама. В её глазах была та самая тень, что жила там с того самого дня, как имя моего старшего брата перестали упоминать в нашем доме. Не смерть — исчезновение. Полное, тотальное стирание из реальности, будто его никогда и не существовало. Это было страшнее любой смерти.
Я кивнул, глядя ей прямо в глаза. Я накрыл её хрупкую, дрожащую ладонь своей. Кровь с моей руки отпечаталась на её холёной коже тёмным, страшным клеймом.
— Я не умру, мама. Мне есть что терять. И самое важное в моей жизни — вы.
Рука матери на моём плече была легче пера и тяжелее всей империи моего отца вместе взятой. Я накрыл её ладонь своей. Кровь с моих пальцев отпечаталась на её коже, как печать, как кровавое обещание.
— Я не буду тем, кого теряют, мама. Я буду тем, кто всегда возвращается. Всегда.
Это была ложь. Красивая, горькая, спасительная ложь. В нашем мире не возвращаются. Никогда. Здесь либо ты идёшь вперёд, перешагивая через всё, либо тебя стирают с карты, как неудачный эскиз. Но ей, именно сейчас, эта ложь была нужна как воздух, как последний глоток воды в пустыне. Она кивнула. Быстро, судорожно, сглатывая слёзы. И отпустила меня. Оттолкнула почти, будто боялась обжечься, прикоснуться к тому, кто уже одной ногой стоит в могиле. Её тихое «береги себя» растворилось в скрежете моих шагов по кафелю, не долетев до сознания.
Ариана молча шагнула вперёд и протянула мне свёрток — мою одежду, принесённую из дома кем-то из доверенных людей. Чёрные джинсы, чёрная водолазка из плотной ткани, тяжёлые армейские ботинки на шнуровке. Броня Романо. Ни слова. Ни одного. Просто жест. Солдата — своему командиру на передовой.
Я переоделся прямо в коридоре, под укоризненный, полный животного ужаса взгляд медсестры за стеклянной стойкой. Игнорируя резкую, простреливающую боль в боку. Каждое движение отзывалось острым, как лезвие, уколом, напоминая о точности её удара, о твёрдости её руки, о холодной ясности её выбора в тот момент. Это было моим компасом.
Когда я вышел в ночь, меня уже ждала не бронированная машина отца, а мой собственный «Гелендваген», чёрный, бесшумный, зверь, припавший к земле. За рулём сидел Лоренцо, мой личный человек, проверенный годами ада. Его лицо было каменным, но в глазах, в лёгком прищуре, я прочёл немой вопрос. Всего один.
— Крыша, главного корпуса, — сказал я, падая на пассажирское сиденье и с силой захлопывая тяжёлую дверь. — Жми. Времени нет.
Он рванул с места так, что визг покрышек смешался с рёвом мотора, и мы врезались в ночной город, разрезая его светящуюся плоть. Я смотрел на мелькающие огни, на неоновые вывески, на равнодушные лица прохожих, но видел другое. Её лицо в тот самый момент, когда холодная сталь вошла в меня. В нём не было ненависти. Не было триумфа. Была ясность. Та самая ледяная, абсолютная, бескомпромиссная ясность, с которой снайпер нажимает на спусковой крючок, убирая цель. Она была идеальна в этот миг. И я хотел эту идеальность себе.