Отец любил театральность. Это была его слабость и его сила. «Вертикальный допрос» всегда проходил по одному сценарию: самая высокая точка его владений. Место, где бетонная плита под ногами перестаёт быть опорой, а ледяной ветер на такой высоте всегда напоминает о бренности, о хрупкости человеческой жизни. Я знал этот маршрут наизусть.
Когда мы въехали на территорию главного делового центра, принадлежащего семье, я уже видел их. На крыше двадцатиэтажной стеклянной гробницы, подсвеченной снизу холодным, белым светом прожекторов, чётко, как на ладони, вырисовывались три фигуры. Двое мужчин в тёмном. Массивные, неподвижные. И между ними — одна. Хрупкая, тонкая, но прямая, как натянутая тетива, как клинок, готовый к последнему удару.
Двери лифта с тихим шелестом открылись прямо на выход на крышу. Ночной ветер ударил в лицо, как пощёчина. Резкий, пронизывающий до костей, несущий с собой запах большого города, выхлопных газов и той особенной, пьянящей свободы, которой здесь, на этой крыше, никогда не было и не могло быть по определению.
Они стояли у самого края. Буквально в полуметре от пустоты. Отец, спиной ко мне, в своём неизменном кашемировом пальто, тёмном, почти сливающемся с ночью. Мой дядя, Симон, массивный и неподвижный, как гранитная глыба, правая рука отца, его тень и его карающий меч. И она. Дарсия.
Её руки были связаны за спиной пластиковой стяжкой — жёстко, до синевы на запястьях. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из некогда аккуратного, строгого пучка, бросал их ей в лицо, закрывал глаза. Она стояла не сгорбившись, не сжавшись в комок. Наоборот, она стояла, отклонившись назад, почти падая, навстречу ветру, навстречу пустоте, навстречу смерти, будто бросая вызов самой бездне за своей спиной. На её лице, освещённом тусклым светом прожекторов, не было и тени того животного ужаса, что я видел в машине, когда ворвался отец. Только глубокая, вселенская усталость. И то самое стальное, несгибаемое презрение ко всему, что её окружает.
— …символично, не правда ли? — долетел до меня сквозь вой ветра спокойный, бархатный, чуть насмешливый голос отца. — Ты пыталась низвергнуть моего сына. Лишить меня наследника. А теперь сама стоишь на краю падения. Дай мне одну, всего одну причину, почему я не должен сделать этот последний шаг за тебя. Быстро и без боли.
Она молчала. Просто смотрела на него в упор, не отводя взгляда. И в этой тишине, в этом презрительном молчании, было больше дерзости, больше вызова, чем в тысяче самых страшных оскорблений.
Я вышел из тени лифтовой шахты. Мои шаги по гравию крыши прозвучали в этой напряжённой тишине громко, как ружейные выстрелы.
Симон обернулся первым. Мгновенно, хищно. Его рука, толстая, как небольшая ветка, молниеносно скользнула под пиджак, где угадывалась кобура. Отец повернулся медленно, плавно, с той аристократичной грацией, которой я так завидовал в детстве, будто мы встретились с ним не на крыше, с которой только что собирались сбросить девушку, а на светском приёме в центре города. На его лице не отразилось ни удивления, ни гнева, ни даже лёгкого раздражения. Лишь лёгкая, холодная, как этот ночной ветер, усмешка тронула уголки губ.
— А вот и наш пациент, — произнёс он, и в его голосе послышались нотки неподдельного интереса. — Ты должен быть в постели, Дэмиан. Твоё место сейчас не здесь. Врачи, капельницы, сон. А не прогулки по ветреным крышам с открытой раной.
— Моё место — там, где решается судьба моего имущества, — ответил я, останавливаясь в нескольких шагах от них, ровно посередине крыши. Мой голос, усиленный ветром, резал пространство, как тот самый клинок.
Отец приподнял брови. Всего на миллиметр, но я уловил это движение. «Имущество». Я видел краем глаза, как дрогнули длинные ресницы Дарсии. Её взгляд, полный ледяной ярости, на секунду оторвался от отца и прилип ко мне. В нём была такая чистая, неразбавленная, кристальная ненависть, что мне на миг стало почти жарко среди этого ледяного ветра. Она ненавидела меня за это слово. За то, что я посмел назвать её вещью.
— Эта девушка, — отец сделал легкий, изящный жест в её сторону, будто представляя экспонат на аукционе, — нанесла тебе ножевое ранение. Пробила лёгкое, задела диафрагму. Она — прямая угроза. Нестабильный, опасный элемент, который в любой момент может взорваться. Я просто делаю то, что должен был сделать ты сразу, не поддаваясь эмоциям. Очищаю шахматную доску от фигуры, которая не должна находиться здесь.
—Я люблю её. И я не дам тебе навредить той, кого я люблю. -Резко произнёс я, что сам не поверил в свои слова.
Но они были чистой правдой.
Глаза отца – всегда такие проницательные, ледяные – сузились до щелочек. Ветер сорвал с его губ нечто среднее между усмешкой и гримасой. Он не ответил. Не надо было. Весь его вид, каждый мускул на его выверенном, безупречном лице кричал об одном: «Предатель». Предатель крови, предатель долга, предатель здравого смысла.