Но я не смотрел на него. Я смотрел на нее.
На Дарсию.
Слово «люблю», грубое и непривычное, висело в воздухе, как запах гари после взрыва. Оно ударило в нее сильнее ветра с высоты. Все ее стальное самообладание дало трещину. Глаза, полные ненависти и презрения, на миг расширились от чистого, животного шока. Она замерла, словно получила второй удар – на этот раз не в бок, а прямо в сердце. Ее губы чуть дрогнули, будто она пыталась повторить это слово про себя, чтобы осмыслить его абсурд. «Люблю». В ее мире, в мире солдата и пленницы, такого слова не существовало. Оно было слабостью. Ошибкой. Смертельным приговором.
Именно это и нужно было.
— Какой… трогательный момент, — наконец произнес отец. Его голос был мягок, как шелк на лезвии. — Романтично. Глупо. И смертельно опасно. Любовь к тому, кто пытался тебя убить? Это не сила, Дэмиан. Это патология. И патологию лечат.
— Ее не лечат. Ею управляют, — я сделал шаг вперед, игнорируя пронзительную боль в боку. Симон напрягся, но отец едва заметно мотнул головой: стой. — Ты сам научил меня этому. Нестабильный элемент — это оружие, направленное на того, кто не смог его приручить. Я смогу.
— Она пырнула тебя ножом! — в голосе отца впервые прорвалось раздражение, холодная ярость патриарха, чей авторитет ставят под сомнение. — Она выбрала войну, а не поводок!
—И я тоже сделал выбор. Я выбрал её, потому что она не зависима от чужого мнения. Я выбрал её потому что Дарсия может контролировать себя, и если надо, я спокойно попрошу её контролировать меня.
—Красиво сказано. — Голос отца звучал почти восхищенно, но в глубине его глаз плясали холодные огоньки смертельной опасности. — Выбор. Контроль. Любовь. Ты говоришь как поэт, рипер, а не как наследник. Поэты в нашем мире умирают быстро. От разрыва сердца.
Он медленно повернулся к Дарсии. Она все еще стояла, застывшая в своем шоке, но ненависть уже возвращалась, смешиваясь с недоумением и чем-то еще… чем-то диким и непонятным, что зажглось в ее взгляде при моих словах. «Контролировать меня». Никто и никогда не предлагал ей такого. Никто не признавал в ней равную силу. Только угрозу, которую нужно устранить, или дичь, которую нужно сломать.
— Ты слышишь это, девочка? — Отец протянул руку и провел холодным костяшком пальцев по ее щеке. Она не отпрянула, лишь взгляд ее стал острее стали. — Мой сын предлагает тебе не цепь. Он предлагает… партнерство в безумии. И ради этой химеры он готов поставить на кон все. Стоишь ли ты такой цены?
Дарсия не отвечала ему. Она смотрела на меня. Сквозь ветер, сквозь пространство, усеянное гравием и тенями. Смотрела так, будто видела меня впервые. Видела не Дэмиана Романо, наследника империи, а того, кто стоит на краю той же пропасти, что и она. Только ее пропасть была из бетона и пустоты, а моя — из долга, крови и ожиданий.
— Нет, — наконец выдохнула она. Голос был хриплым от ветра, но твердым. — Я не стою.
Это должно было быть отказом. Уничижением. Но прозвучало иначе. Как констатация факта, которая больнее любой инсинуации. Она видела цену. И принимала ее.
—Ты знаешь, что я всегда приму твой выбор. У каждого в нашей семье есть выбор и я скажу тебе о нём завтра. Будь с Арианой в офисе.
Я кивнул, и Симон с отцом ушли. Я подошёл ближе к Дарсии и развязал ей руки. Дарсия подняла взгляд, в нём было что-то похожее на притяжение и ненависть одновременно.
И я знал, что будет, когда мы перейдём порог моей квартиры.
Глава 17. Отражение в стали.
Дэмиан Романо
Тишина в лифте была громче выстрелов.
Кабина лифта пахла кожей, полиролью и тем особенным холодом стали, который въедается в стены дорогих особняков, где лифты возят не просто людей, а судьбы. Я стоял вполоборота к ней, чувствуя спиной каждый миллиметр её взгляда физически, почти до осязаемого жжения. Он прожигал чёрную водолазку, въедался в кожу, просачивался сквозь мышцы, добираясь до самого нутра, до тех струн души, которые я привык считать атрофированными.
Ненависть.
Недоверие.
И то, что она пыталась спрятать за ними, как ребёнок прячет украденную конфету в сжатый кулак — растерянность. Она не понимала, что происходит. Я и сам не понимал. Но если она сейчас спросит, я должен буду ответить. Должен буду смотреть ей в глаза и врать. Или не врать. Я ещё не решил.
Руки Дарсии больше не были связаны. Я разжал эти пластиковые стяжки сам. Своими руками. Я мог бы просто перерезать их ножом, но нет — мне нужно было прикоснуться к ней. Я чувствовал, как бьётся её пульс под большими пальцами, когда я растирал её запястья, возвращая кровоток — бешеный, вольный, непокорный пульс дикой птицы, которую зачем-то посадили в золотую клетку.