Интересно, она понимает, что в тот момент я держал в пальцах не просто её руки, а её жизнь?
Отец дал мне последний шанс. Ультиматум, обёрнутый в отцовскую «заботу». «Либо ты приводишь её в порядок и держишь под контролем, Дэмиан, либо я делаю это сам. Сам знаешь, как я умею наводить порядок». И я только что потратил этот последний шанс на неё. Развязал. Прикоснулся. Сказал то, чего никогда не говорил ни одной женщине. Особенно той, которая должна была стать моей жертвой.
Лифт мягко дёрнулся, пошёл вниз. Отражение в полированных стальных стенах было размытым, искажённым, как в кривом зеркале, но я видел главное: она сжимала и разжимала кулаки, разгоняя застоявшуюся кровь, и смотрела на мою спину. На тонкую полоску бинта, проступающую белым под тканью водолазки. На то место, куда несколько часов назад вошёл металл по её вине.
— Зачем ты это сделал? — её голос прозвучал сухо, как шелест песка в пустыне, где нет и не может быть воды. Никакой благодарности. Только холодное, жёсткое требование ответов.
— Развязал? — спросил я, не оборачиваясь. В горле пересохло.
— Сказал… это. Ему. — Она запнулась на слове «люблю», подавилась им. Оно застряло в горле колючкой, острым шипом дикой розы. — Это был спектакль? Ты пытаешься сохранить мне жизнь, чтобы убить самому позже, медленнее? Чтобы я чувствовала? Чтобы я боялась?
Я медленно повернулся. Встретился с ней взглядом в душном зеркальном пространстве лифта. В её зелёных глазах металась буря, и я тонул в ней, захлёбываясь адреналином и чем-то ещё, чему нет названия.
— Если бы я хотел тебя убить, Дарсия, — мой голос упал до хриплого шёпота, интимного, опасного, скользкого, как лезвие ножа, — я бы позволил отцу тебя сбросить. Прямо сейчас мы бы не ехали вниз, а твоё тело разбивалось бы об асфальт. Это было бы быстро. Чисто. Почти милосердно.
Я шагнул к ней. Один шаг. Она не отступила — упёрлась спиной в холодную стену лифта, в эту полированную сталь. Умная. Знает, что показывать страх хищнику нельзя. Покажешь страх — и он почует кровь.
— Но ты права в одном, — я упёрся ладонями в стену по обе стороны от её головы, нависая, блокируя все пути к отступлению, впуская в пространство между нами запах её волос — ветра, дождя и той самой отчаянной, пьянящей смелости, от которой у меня сносило крышу. — Это не было спектаклем. И я не знаю, что хуже.
Её дыхание сбилось. Всего на секунду. Но я услышал. Глаза распахнулись шире, и в их зелени я увидел не ненависть, не гнев. Увидел своё отражение — бледное, искажённое, чужое. И увидел, как она тонет. Прямо сейчас. Прямо здесь. В этой тесноте лифта.
— Ты сумасшедший, — выдохнула она. Губы дрожали. Всего миллиметр.
— А ты, — я наклонился ниже, почти касаясь губами её виска, чувствуя, как пульсирует под кожей тонкая вена, — только что согласилась стать моим партнёром в этом безумии. Сказала отцу, что ты этого не стоишь. А мне плевать, сколько ты стоишь по чужой бухгалтерии. Ты моя. Бухгалтерия теперь моя. Весь этот грёбаный мир, если захочешь.
Я оттолкнулся от стены, давая ей воздух, давая себе воздух. В груди полыхало, рана отозвалась острой вспышкой боли — напоминанием о том, что она сделала. И о том, что я чувствую сейчас. Боль отрезвляет. Но сегодня она почему-то пьянила сильнее виски.
Лифт звякнул. Приехали.
Двери разъехались с тихим шипением, открывая длинный коридор, устланный мягким ковром, ведущий к моей квартире. Моей крепости. Моей клетке, которую я только что решил разделить с ней. Освещение было приглушённым — я любил полумрак даже ночью.
— Идём, — бросил я, выходя первым.
Я слышал, как она ступила следом. Тихий, неуверенный шаг. Потом ещё один. И вдруг — резкая остановка.
— Дэмиан.
Я замер. Не обернулся. Сердце колотилось где-то в горле.
— То, что ты сказал про контроль... — её голос дрогнул впервые за весь этот адский вечер. В нём прорезалась та уязвимость, которую она так тщательно прятала за маской стервы. — Ты серьёзно? Ты правда отдашь мне право контролировать тебя?
В коридоре гудел кондиционер, нагнетая прохладный воздух. Где-то далеко хлопнула дверь — сосед вернулся с ночной смены. А между нами повисло что-то тягучее, горячее, невозможное. То, что нельзя было назвать. То, чему не было названия в словарях нашего жестокого мира.
Я медленно повернул голову, встречаясь с ней взглядом через плечо.
— Я только что сказал отцу, что люблю тебя, стоя над пропастью, в которую он готов был тебя сбросить, — каждое слово падало в тишину тяжёлыми камнями, разнося всё вокруг в щепки. — Я развязал тебе руки, зная, что ты можешь вцепиться мне в глотку. Я привёз тебя в свой дом, хотя внутри у меня всё кричит, что это ошибка. Какой ещё ответ тебе нужен, Дарсия?