— Скоро будут, — кратко отвечаю я и, отвернувшись от брата, подхожу к фотографии.
Почему он так поступил? Почему оставил нас в такой момент?
— Как же больно, Роберт, — признаюсь я, хотя он и сам должен понимать.
Брат молчит. Слышу тяжелый вздох, потом сдержанные шаги. В кабинет входят Уильям, Алекс и адвокат отца. Роберт занимает место за столом — место, где всегда сидел отец.
— Дон клана "Мара Сальватруча" оставил в наследство: квартиру, два миллиона долларов, компанию и заводы, сеть ресторанов, а также фамильное кольцо, — четко произносит адвокат. Кулаки сжимаются до побелевших костяшек.
Мне не нужно ничего из этого. Хочу снова почувствовать отцовские объятия, услышать его ворчание, увидеть в глазах безграничную отцовскую любовь. Но это невозможно. Этого больше никогда не будет.
— Распределение обязанностей и наследства передается семье погибшего, — заканчивает он и, пожав руки мужчинам, уходит.
— Каждый из нас равен. Каждый получит свою долю. Мы не имеем права грызться из-за этого, — строго говорит Роберт. Киваю. — Сегодня ужин. Заключим договор с "Ангелами смерти". И я объявлю, что Дарсия официально моя правая рука.
Выхожу из кабинета, спиной чувствуя на себе взгляд Роберта. Чувствую его скорбь, его желание завыть от боли.
Добравшись до дома, забегаю в свою комнату и сбрасываю маску безразличия. Слезы хлынули потоком. Я не понимаю, как жить дальше. И, наверное, еще не осознаю всей тяжести, что свалится на плечи.
— Почему ты нас оставил, папочка? — шепчу, глядя на его фотографию.
Папа…
Он казался непобедимым. Знающим, что делать, даже когда мир рушится. Всегда вставал передо мной, как несокрушимая каменная стена. Не многословный, но в его молчании было больше любви, чем в тысяче слов. Да, случались гнев и крики, но за ними всегда чувствовался страх, беспокойство и любовь, которую он не умел выражать открыто.
Он любил. Не меньше, чем мама. Просто не показывал этого так явно. Но её можно было увидеть в его взгляде. Ведь он — папа. Разве отцы не любят своих детей?
Он работал, пока я спала в детстве, обнимая мягкие игрушки, купленные им. Сейчас они — единственное, что осталось от него.
Он был опорой, которую я не замечала и не ценила по-настоящему. Папа не был героем, но всегда старался им быть для меня.
И сейчас я оглядываюсь вокруг, словно в надежде, что он протянет руку, скажет: «Иди вперед, дочка». Но этого не происходит.
Папа больше не скажет, какая я у него красивая. Больше не посмотрит на меня с этой теплой, любящей улыбкой.
И от этой мысли я громко всхлипываю, сжимая в руках его кофту, пропахшую родным запахом.
Как же больно возвращаться в реальность. Как же больно понимать, что ты осталась одна, хотя тебя все еще окружают люди.
Глава 3. Адреналин.
Дэмиан Романо
Мир обрушивается на меня, словно шторм, сотканный из кричащих красок и оглушительных звуков. Я едва успеваю переварить этот хаос. Едкий запах кофе, перемешанный с ядовитым дыханием сигарет, утробный рокот машин, вторящий хаотичной какофонии чужих голосов – всё это, словно абразив, безжалостно скребет мои оголенные нервы, вызывая нестерпимый зуд под кожей. Я захлестываюсь в этом бушующем потоке, задыхаюсь, тщетно пытаясь сделать спасительный вдох, просто позволить миру существовать. Мне жизненно необходимо действовать, реагировать, иначе я взорвусь изнутри, рассыплюсь на мириады острых осколков.
В такие моменты я превращаюсь в оголенный провод, трещащий под невыносимым напряжением. Любой, самый незначительный раздражитель, грозит спровоцировать короткое замыкание, испепелить меня дотла. Случайный взгляд, небрежный жест, взрыв смеха, обрывок чужого разговора – все это искры, готовые разжечь адское пламя. И я до ужаса боюсь этого пожара. Боюсь той звериной, неукротимой ярости, что плещется во мне, словно густая, черная смола, стремящаяся вырваться наружу.
Порой мне кажется, что во мне обитают две совершенно разные сущности. Один – тот, кого видят окружающие: обходительный, учтивый, всегда готовый протянуть руку помощи. Другой – чудовище, которого я тщательно скрываю от посторонних глаз. Это зверь, алчущий крови и хаоса. Он утробно рычит из самой глубины моего естества, требуя свободы. И я, словно измученный укротитель, вынужден постоянно держать его на коротком поводке, ежесекундно опасаясь, что он сорвется с цепи и разорвет в клочья все вокруг.
Дом – моя крепость, мое единственное убежище. Здесь я могу на мгновение ослабить хватку, позволить себе немного расслабиться, быть собой. Но даже здесь я не в силах до конца избавиться от всепоглощающего напряжения. Я ощущаю его в каждом углу, в каждом предмете интерьера. Оно пронизывает меня насквозь, от кончиков пальцев до самых корней волос, словно ледяная игла, пронзающая до костей.