— Ты плохо выглядишь, — сказал я, садясь за стол и беря вилку. — Не выспалась?
— Ты храпишь. — Резко сказала она, и я засмеялся — негромко, хрипло, удивлённо.
— Я не храплю.
— Откуда ты знаешь? Ты же спишь. — Она оперлась бедром о столешницу, скрестив руки на груди. В моей футболке, с растрёпанными волосами, без капли косметики — она была убийственно красива.
Я усмехнулся, разрезая яичницу. Желток растёкся по тарелке золотом, заливая белок. Раньше я ненавидел, когда желток растекается. Сейчас — плевать.
— Значит, ты лежала и слушала, как я дышу?
Она замерла. Всего на секунду. Но я заметил, как дрогнули её ресницы.
— Я лежала и пыталась понять, не ворвётся ли сюда твой папаша посреди ночи, чтобы прикончить меня во сне, — она оперлась руками о столешницу, подаваясь вперёд, глядя на меня в упор. — Ты ему обещал, что я буду под контролем. Где он, этот контроль? Где слежка, жучки, люди у дверей?
— В коридоре. В прихожей. В лифте. — Я спокойно жевал яичницу, наблюдая за её реакцией.
Она побледнела. Всего на тон, но я заметил. Хорошо. Пусть знает. Пусть понимает, в каком мире мы живём.
— Но здесь, — я обвёл взглядом кухню, залитую утренним солнцем, студию за моей спиной, всю свою квартиру, — только мы. Камеры я выключил. Людей убрал. Если ты захочешь сбежать через окно — я тебя не остановлю.
— Врёшь.
— Проверь.
Тишина повисла между нами тяжёлым одеялом, через которое не пробивался даже уличный шум. Дарсия смотрела на меня, и в её глазах металась буря. Я видел, как она просчитывает варианты: окно — восьмой этаж, не прыгнешь; чёрный ход — охрана внизу, перекроют за минуту; я сам — непредсказуем, слишком непредсказуем. Она не знала, чему верить. И это делало её уязвимой. Это делало её живой.
— Зачем? — выдохнула она наконец. — Зачем ты это делаешь? Играешь в благородство? Думаешь, я растаю и упаду в твои объятия? Думаешь, я поверю, что Романо способен на что-то, кроме расчёта?
Я отложил вилку. Встал. Подошёл к ней. Медленно. Осторожно. Как к дикой кошке, которая может вцепиться когтями в лицо. Шаг. Ещё шаг.
Она не отступила. Только пальцы сильнее сжали край столешницы, побелели костяшки.
— Я не играю, Дарсия, — я остановился в полушаге, чувствуя жар её тела, слыша её дыхание. — Если бы я играл, ты бы уже была мертва. Если бы я играл, я бы не вытаскивал тебя из лап отца. Если бы я играл...
Я замолчал. Потому что слова кончились. А правда осталась. Тяжёлая, неудобная, пугающая.
— Что? — её голос сел до шёпота. Глаза расширились.
Я поднял руку. Медленно. Очень медленно. Давая ей время отшатнуться, ударить, закричать, убежать. Она не сделала ничего. Просто смотрела, как мои пальцы приближаются к её лицу.
Я убрал выбившуюся прядь волос за её ухо. Кончиками пальцев коснулся скулы — нежной, горячей. Кожа под пальцами горела, плавилась, приклеивалась к ним.
— Если бы я играл, — повторил я, глядя в зелень её глаз, в эти два омута, где я тонул без остатка, — я бы не боялся, что ты уйдёшь. А я боюсь. Слышишь? Я, Дэмиан Романо, боюсь.
Она замерла. Дышать перестала. Я чувствовал это — всю её, каждую клетку, каждую эмоцию, запертую внутри за семью замками.
— Ты... — начала она.
— Знаю, — перебил я. — Сумасшедший. Ненормальный. Опасный. Ты уже говорила.
Её губы дрогнули. Совсем чуть-чуть. Почти улыбка. Почти.
— Я хотела сказать — ты идиот.
— Это я тоже знаю. С детства.
Я убрал руку. Отступил. Дал ей воздух, пространство, свободу. Всё, чего она заслуживала. Всё, чего я боялся больше смерти.
— Ешь, — кивнул я на остывающую яичницу. — Сегодня у меня встреча. Тебе придётся пойти со мной.
Она моргнула, прогоняя наваждение. Взяла себя в руки за секунду — выучка чувствовалась во всём.
— В качестве кого?
Я надевал пиджак перед зеркалом в прихожей, когда услышал этот вопрос. Обернулся. Она стояла в дверях спальни — уже в своей одежде, выстиранной и высушенной за ночь, видимо, нашла где-то утюг. Волосы распущены, падают на плечи тёмной волной. Глаза — два омута, в которых хотелось утонуть без надежды на спасение.
— В качестве той, кого я представил отцу как свою женщину, — ответил я просто. — Привыкай, Дарсия. Мы теперь команда.
Дарсия замерла, а я лишь засмеялся, потому что видел перед собой выражение её лица. Она была забавной, когда злилась.
— Я пошутил, — сказал я, открывая дверь. — Сиди дома. И не вздумай никуда уходить. Правда.
Я вышел из дома и закрыл входную дверь. Удар в дверь раздался сразу после того, как я отошёл на пару шагов — каблуком, зло, от души. Улыбка мгновенно появилась на моём лице. Живая. Злая. Прекрасная.
— Что же ты уготовил для нашей семьи, отец? — тихо спрашиваю я у пустого коридора, и нажимаю кнопку лифта.