— Поздравляю, — бросила я, не глядя на него. — С должностью. Надеюсь, тебе понравится сидеть в этом кресле, облитом кровью твоих врагов.
— И друзей, — тихо добавил он. — Иногда и друзей.
Я замерла. В его голосе проскользнуло что-то такое... человеческое. Усталое. Я обернулась, вглядываясь в его лицо, пытаясь найти следы этой усталости. И нашла. В припухших веках. В едва заметной складке между бровей. В том, как он сжал челюсть, будто проглатывая что-то горькое.
— Кого? — спросила я шепотом.
Он покачал головой.
— Неважно.
— Раз ты заговорил об этом — значит, важно.
На секунду мне показалось, что он улыбнется. Уголок его губ дернулся, но улыбка не сложилась. Вместо этого он сделал то, чего я совсем не ожидала — развернулся и подошел к окну. Встал, глядя на город, и я вдруг увидела, какой у него широкий разворот плеч, как напряжена спина под тканью рубашки, как по-человечески он проводит рукой по лицу, будто стирая с него маску.
— Ты первая, кто спросил, — сказал он, не оборачиваясь. — Не про должность. Про цену.
Я молчала. Вода в стакане чуть подрагивала — я все еще не могла унять дрожь в пальцах. Или это не от страха уже было?
— В мире мафии много чего можно не понять, — повторила я его слова, чувствуя, как они оседают на языке чем-то горьким. — Например, почему ты не дал меня убить.
Дэмиан не обернулся. Стоял у окна, врезанный в ночной город, как чёрный силуэт на негативе. Огни внизу мерцали, будто дышали, и на секунду мне показалось, что это не город за стеклом, а огромный живой организм, который сейчас смотрит на нас двоих и ждёт. Чего? Крови? Развязки?
— Ты права, — сказал он наконец. Голос глухой, без той стальной насмешки, к которой я уже привыкла. — Не поймешь.
— Тогда объясни.
Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить. Я прикусила губу — поздно. В повисшей тишине они прозвучали как вызов. Как мольба. Как чёрт знает что, только не спокойный, расчётливый вопрос пленницы своему тюремщику.
Он медленно повернул голову. В полумраке его профиль казался высеченным из того же матового камня, что и мыло в его ванной. Идеальный. Холодный. Мёртвый.
— А ты готова услышать?
Воздух между нами вдруг стал плотным, почти осязаемым. Я сделала шаг вперёд. Сама не заметила как. Просто ноги понесли, будто кто-то дёрнул за невидимую нить, привязанную к позвоночнику.
— А ты готов сказать правду? Или опять спрячешься за свои тупые игры?
Он резко развернулся ко мне всем корпусом. Теперь свет из окна падал на его лицо, и я увидела — глаза у него не чёрные. В них плескалось что-то тёмно-серое, цвета грозового неба перед ураганом. И в этом небе сейчас закручивалось нечто такое, от чего у меня внутри всё оборвалось и полетело вниз, в пустоту.
— Игры, — повторил он, смакуя слово, будто пробуя его на вкус. — Ты думаешь, это игры?
Он двинулся ко мне, и на этот раз я не отступила. Гордость вцепилась мертвой хваткой в позвоночник, не давая сдвинуться с места, хотя каждая клетка вопила: беги, прячься, этот зверь опасен. Но зверь смотрел так, будто это я держала его на прицеле.
— А что это? — мой голос дрогнул, но я продолжила, вцепившись в стакан как в якорь. — Ты притащил меня в свою квартиру. Дал свою одежду. Стоишь тут и смотришь... смотришь так...
Я осеклась, потому что не могла подобрать слово. Потому что любое слово было бы ложью или слишком страшной правдой.
— Как? — спросил он, останавливаясь в полушаге.
Между нами больше не было расстояния. Я чувствовала жар его тела сквозь тонкий шёлк рубашки, чувствовала запах — дерево, цитрус и этот проклятый тёмный оттенок, от которого кружилась голова. Или голова кружилась от того, что я забыла дышать.
— Так, будто я... — голос сорвался в хрип. — Будто я не просто заложница.
Он молчал. Долго. Бесконечно. Время растянулось в резиновую ленту, готовую лопнуть от малейшего движения. Где-то внизу, под нами, гудел город, но здесь, в этой стеклянной клетке на вершине мира, тишина звенела так, что закладывало уши.
— А ты не просто заложница, — сказал он наконец.
Слова упали в тишину тяжелыми камнями. Я смотрела в его глаза — серые, штормовые, невозможные — и видела в них что-то, чему отказывалась верить. Что-то, что отражалось во мне самой горячей, пульсирующей волной.
Стакан выскользнул из пальцев.
Звук разбитого стекла расколол тишину, и вода брызнула во все стороны — холодная, ледяная, отрезвляющая. Я отшатнулась, но Дэмиан перехватил мою руку раньше, чем я успела наступить на осколки.
— Тихо, — его голос низкий, вкрадчивый, и от этого «тихо» у меня подкосились колени.
Он смотрел не на меня. Смотрел на мою босую ногу, застывшую в миллиметре от длинного острого осколка. Потом медленно, не отпуская запястья, опустился на колени.