Я смотрела, как дон Каморры, человек, перед которым дрожит половина города, собирает осколки моего стакана с пола своей идеальной кухни. Его пальцы — длинные, с аккуратными ногтями, без единого кольца — осторожно касались стекла, откладывая опасные куски в сторону. Белая рубашка натянулась на плечах, и я видела, как под тканью перекатываются мышцы.
— Зачем? — спросила я шепотом. — У тебя есть прислуга. Дворецкие. Охрана. Кто угодно.
— Они не пустят тебе кровь, если я ошибyсь, — ответил он, не поднимая головы.
И от этих простых слов что-то во мне перевернулось окончательно.
Он собрал все осколки. Поднялся. Высыпал их в раковину, звякнув напоследок стеклом о металл. Включил воду, вымыл руки — я смотрела, как вода стекает по его пальцам, и вспоминала, как полчаса назад пыталась смыть его кровь со своих. И не могла.
— Дарсия.
Я вздрогнула. Он стоял напротив, вытирая руки полотенцем — тем же, огромным, пушистым, которым я вытиралась после душа. Моё лицо вспыхнуло, когда я поняла, что он использует моё полотенце. Что наши запахи смешались на этой ткани окончательно и бесповоротно.
— Иди спать, — сказал он. Голос ровный, но в глазах всё ещё штормило. — Комната твоя. Я не войду.
— А ты где будешь? — спросила я, ненавидя себя за этот вопрос.
Уголок его губ дернулся — не улыбка, нет. Что-то более тёмное.
— Буду охранять твой сон.
Он развернулся и вышел из кухни, оставив меня в луже воды, среди запаха цитруса и дерева, с бешено колотящимся сердцем и мыслью, от которой некуда было деться: я не хотела, чтобы он уходил. Это пугало. Очень сильно.
Я лежала в его кровати.
Это осознание пришло не сразу. Сначала была темнота, тишина и запах — тот самый, теперь въевшийся в каждую подушку, в каждую нитку белья. Я зарылась лицом в его запах, приказав себе, что просто холодно, что просто так удобнее, что это ничего не значит.
Врала. Нагло врала.
В комнате было темно — плотные шторы не пропускали свет города, и только тонкая полоска снизу, из-под двери, напоминала, что там, в коридоре, горит свет. Что он там. Я перевернулась на спину, глядя в потолок. В голове крутились обрывки сегодняшнего дня: кровь на асфальте, его рука, прижимающая меня к стене лифта, стакан, разбившийся у моих ног, его глаза, когда он сказал «Ты первая, кто спросил про цену».
Почему? Почему никто не спрашивал? Какая цена? Что он потерял?
Ворочаясь с боку на бок, я сбила простыню, и ткань обнажила матрас в изголовье. Что-то кольнуло в бок — я сунула руку под подушку и нащупала холодный металл.
Нож.
Не кухонный, нет. Настоящий. Тяжелый. С лезвием, которое в темноте отбросило тусклый блик от полоски света из коридора. Я замерла, держа его в руках. Он спал с этим под подушкой. Каждую ночь. Человек, который боится настолько, что даже в собственной крепости, на последнем этаже, за бронированными дверями, кладет оружие под голову.
Или...
Или он знал, что я ее найду.
Мысль обожгла. Я сжала рукоять пальцами. Тяжелый. Удобный. Сбалансированный так, что, наверное, летит точно в цель. Откуда я знаю? Понятия не имею. Просто знаю.
Встать. Подойти к двери. Открыть. Он сидит в кресле напротив, в полумраке гостиной. Увидит нож в моей руке. Что дальше?
Я представила эту картину так ясно, будто уже видела: его глаза, расширяющиеся от... чего? Страха? Удивления? Восхищения? Он бы встал. Медленно. Осторожно. Сказал бы: «Ты сделала выбор».
***
Я проснулась от того, что солнце нагло пробивалось сквозь щель в шторах и рисовало на полу длинную золотую полосу. Два часа дня. Я моргнула, прогоняя остатки сна, и тут же почувствовала тяжесть в правой руке.
Нож.
Я все еще сжимала его в пальцах. Во сне хватка ослабла, но не разжалась до конца — холодный металл за это время нагрелся от моего тепла и теперь казался продолжением руки. Я села на кровати, рассматривая оружие при дневном свете. Лезвие блестело пугающе красиво, на рукоятке — едва заметные царапины, следы долгого использования. Сколько раз он держал его в руках? Скольким людям этот нож подарил быструю или мучительную смерть?
И почему я не убила его ночью?
Мысль пришла и ушла, не задержавшись. Я знала почему. Потому что, когда я представляла, как вхожу в гостиную с этим ножом, картинка обрывалась на его глазах. Я не могла представить, что будет дальше. Не могла представить, как вонзаю лезвие в этого человека. Не могла представить мир, в котором его нет.
Это пугало сильнее, чем сам нож.
Я завернула оружие обратно в тряпицу, в которую он был замотан, и сунула под подушку. Встала, и тут же поморщилась — мышцы ныли от вчерашнего напряжения. Тело помнило то, что разум пытался забыть: погоню, страх, его руки, когда он тащил меня к машине.