В гостиной было пусто. Солнце заливало комнату, делая её почти уютной — стерильная серость смягчилась, на столе блестела стеклянная пепельница, которой явно никогда не пользовались, на подоконнике стояла чашка. Одна. Я подошла ближе. Кофе. Холодный уже. Значит, он был здесь, пил кофе, смотрел на город и... ушел.
На кухонном столе, ровно по центру, лежал лист бумаги. Тяжелая кремовая бумага, наверное, ручная работа, и на ней несколько слов, выведенных острым, резким почерком:
«Продукты в холодильнике. Охрана за дверью. Буду вечером. Не скучай».
Ни подписи. Ни «пожалуйста». Ни грамма сомнения в том, что я послушаюсь. Я смяла бумагу в кулаке, с наслаждением слушая хруст. Потом разжала пальцы, расправила листок и, достав из подставки на столе тонкую ручку с золотым пером, дописала внизу:
«Купи шампунь. Этот — отвратительный».
Сложила записку пополам и оставила на том же месте.
Холодильник ломился от еды. Свежие овощи, фрукты, йогурты, бутылка дорогого просекко, сыр с благородной плесенью, нарезанная ветчина в вакуумной упаковке. Все выглядело так, будто здесь готовились к приезду важной гостьи. Я захлопнула дверцу и прислонилась к ней лбом.
Он издевается. Он просто издевается надо мной.
Я приняла душ — намыливая волосы его проклятым шампунем, вдыхала его проклятый запах и злилась на себя за то, что этот запах больше не казался чужим. Завернувшись в халат, который висел там же, в ванной — новый, с бирками, моего размера — я прошлась по квартире. Теперь, при свете дня, она казалась еще больше. И еще пустее. Я заглядывала в ящики, в шкафы, в маленькую комнату, похожую на кабинет, но везде находила одно и то же: функциональную, дорогую, абсолютно безликую пустоту. Ни одной фотографии. Ни одной книги с загнутыми страницами. Ни одного старого чека, забытого на полке.
Будто здесь жил не человек, а его тень.
В кабинете я задержалась дольше. Огромный стол из темного дерева, кожаное кресло, стопка бумаг, аккуратно подшитых в скоросшиватель. Настольная лампа с зеленым абажуром. И больше ничего. Я провела пальцем по столу — ни пылинки. Кто-то приходил и вылизывал это место каждое утро, стирая любые следы присутствия хозяина.
Но одна вещь все-таки была.
На краю стола, почти незаметная, стояла маленькая деревянная фигурка. Я взяла ее в руки — грубо вырезанный волк, с облупившейся краской на спине и трещиной на боку. Старая. Истрепанная. Совершенно чужая в этом стерильном пространстве.
Я повертела фигурку в руках и заметила на дне едва различимые инициалы: «D.R.»
Дэмиан Романо? Или это был подарок? От кого? Почему он хранит эту единственную вещь?
Я не слышала, как вернулась охрана, как открылась дверь, как он ступал по паркету — просто подняла голову от фигурки волка и увидела его силуэт, врезанный в золотистое пламя заката. Солнце садилось за его спиной, превращая фигуру в тёмный монолит, и на секунду мне показалось, что это не Дэмиан, а кто-то другой. Кто-то древний. Кто-то, кто стоял так тысячу раз, провожая глазами уходящий день и не надеясь на рассвет.
В руке я всё ещё сжимала волка.
— Ты рано, — сказала я, и голос прозвучал хрипло от долгого молчания.
— Ты копалась в моих вещах.
Это не был вопрос. Он даже не обвинял — просто констатировал факт, будто проверял, насколько далеко я готова зайти. Я сжала фигурку крепче, чувствуя пальцами шероховатость старого дерева, облупившуюся краску на ушах.
— Здесь почти нечего смотреть, — ответила я. — Твоя квартира похожа на музей восковых фигур. Красиво. Дорого. Безжизненно.
Он не пошевелился. Только голова чуть повернулась — теперь он смотрел не в окно, а на меня. Закатный свет скользнул по его лицу, высветлив резкие скулы, тень от ресниц, линию губ, сжатых в тонкую полосу. Красивый. Слишком. Болезненно. Такой красотой должны обладать статуи в заброшенных храмах или звери перед прыжком.
— А эта, — я подняла волка, позволяя ему увидеть, что именно я нашла, — единственная живая вещь во всей твоей крепости. Кто тебе её дал, Дэмиан?
Тишина. Длинная, тягучая, как мёд с кровью. Он смотрел на фигурку в моей руке, и я видела, как что-то меняется в его лице. Маска дона Каморры дала трещину — на секунду, на миг, но я успела заметить то, что пряталось под ней. Не боль даже. Что-то более древнее. Голод.
—Брат.
Я замерла, вспоминая тот день когда почти все знали о смерти Адамо Романо.
— Он вырезал это, — голос Дэмиана звучал ровно, но в этой ровности чувствовалось напряжение стального троса перед разрывом. — Когда нам было... не знаю. Десять. Одиннадцать. Мы прятались в старом доме в пригороде, пока отец решал очередные проблемы. Электричества не было. Адамо нашел в сарае старый нож и кусок дерева. Сказал, что волк — это я. Потому что я всегда вою в одиночку.