Он замолчал. Закат догорал за его спиной, и комната погружалась в сиреневые сумерки. Я не видела его лица — только контур, только темный силуэт на фоне умирающего света, — но почему-то именно сейчас, в этой темноте, он казался более настоящим, чем при ярком солнце.
— Он ошибался, — тихо сказала я. — Волки не воют в одиночку. Они воют, чтобы собрать стаю.
Дэмиан сделал шаг вперед. Потом еще один. Сумерки отступали перед ним, и когда он оказался в трех шагах от меня, я снова увидела его лицо — застывшее, непроницаемое, но с глазами, в которых плескалось что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание.
— А ты откуда знаешь?
— Книжки читаю, — ответила я с вызовом, хотя внутри все дрожало. — В отличие от некоторых.
Уголок его губ дернулся. Не улыбка — так, тень улыбки, призрак чего-то человеческого.
— Я тоже читаю. Просто предпочитаю другие жанры.
— Криминальную хронику?
— Историю. — Он сделал еще шаг, сокращая расстояние до невозможного. — Там написано то же самое, что и в твоих книжках про волков. Люди всегда собираются в стаи. Просто называют это по-разному. Семья. Клан. Мафия.
Я отступила назад и уперлась спиной в книжный шкаф. Деревянные полки больно вжались в лопатки, но я не подала виду. Только сильнее сжала волка в руке.
— И кто ты в этой стае? Вожак?
— Я тот, кто стоит между стаей и теми, кто хочет ее уничтожить.
Он произнес это так просто, будто говорил о погоде на завтра. Без пафоса. Без позы. Просто факт — тяжелый, неудобный, но неизбежный, как гравитация.
— Поэтому ты стал доном? — спросила я, и голос предательски дрогнул. — Чтобы защищать?
— Поэтому я вообще остался жив.
Я смотрела в его глаза — серые, почти прозрачные в этом сумраке — и видела в них отражение чего-то такого, что знала слишком хорошо. Одиночество. Усталость. Готовность идти до конца, даже если конец этот — черная дыра, в которой исчезает все, что было дорого.
— Ты не спишь с этим под подушкой, — сказала я, и в моем голосе прозвучало утверждение, хотя я не была до конца уверена. — Ты спишь с этим, потому что боишься забыть. Забыть, кто ты. Забыть, откуда пришел.
Он молчал. Так долго, что я уже решила — не ответит. Просто смотрел на меня, и в этом взгляде было столько всего, что у меня кружилась голова. Или это от запаха — дерево, цитрус и теперь еще что-то новое, горьковатое, будто дым далекого пожара.
— Ты опасна, Дарсия, — сказал он наконец. Голос низкий, с хрипотцой, от которой по коже бежали мурашки. — Ты видишь то, чего нет.
— Или то, что другие прячут.
Он протянул руку и коснулся моего лица. Совсем легко — кончиками пальцев провел по скуле, остановился на подбородке, чуть приподнимая его. Я замерла, боясь дышать. Кожа горела в месте прикосновения, и я ненавидела себя за эту реакцию. Ненавидела и не могла остановить.
— Что ты хочешь услышать? — спросил он шепотом. — Что я не такой, как все? Что во мне есть что-то хорошее? Что я могу тебя спасти?
— Я не просила меня спасать.
— Ты просила. Каждую секунду. Каждым взглядом. Каждым словом.
Его пальцы скользнули выше, заправили выбившуюся прядь волос за ухо. Я вздрогнула, когда он коснулся мочки, и это не укрылось от него — в глазах мелькнуло что-то темное, удовлетворенное.
— Ты хочешь, чтобы я отпустил тебя, — продолжил он, не убирая руку. — Но при этом ты стоишь здесь, в моей рубашке, сжимаешь единственную ценную вещь в этом доме и смотришь на меня так, будто я — единственное, что у тебя осталось.
— Это не так.
— Скажи это еще раз. Медленнее.
Я открыла рот, чтобы повторить, и не смогла. Слова застряли в горле, потому что он смотрел на мои губы. Потому что его зрачки расширились, поглощая серый цвет радужки. Потому что между нами больше не было расстояния — только миллиметр воздуха, нагретого до точки кипения.
Я не ответила. Только он притянул мою руку к своей груди, туда, где под ребрами бешено колотилось сердце. И мы стояли так — в тишине, в четыре утра. Слушая, как бьются два сердца в унисон.
Я не хотела отвечать.
Глава 19. Стеклянная клетка.
Дэмиан Романо
Я не знал что такое любовь, потому что не мог до конца её прочувствовать. Диагноз забирал всё что я хотел, всё о чём я мечтал.
Четыре утра — время, когда город выдыхает. Ночные огни тускнеют, готовясь уступить место рассвету, а в этой стеклянной клетке на последнем этаже тишина становится такой плотной, что её можно резать ножом. Тем самым, что до сегодняшней ночи лежал под моей подушкой. Я сидел в кресле напротив спальни. Свет в гостиной не включал — зачем? Я и так видел каждый миллиметр своей территории: тени, ползущие по стенам, отражение люстры в панорамном стекле, тонкую полоску света под дверью комнаты, где спала она. Дарсия.