Взять её с собой. В логово змей, где каждый взгляд — приговор, а каждое слово может стоить жизни. Ариана с ума сошла? Или наоборот — слишком хорошо всё просчитала?
Хотя, кто знает. Возможно Дарсия и есть та же змея. Ведь она тоже состоит в мафии.
Я снова опустился в кресло, проведя пальцами по подлокотнику — тёплая кожа помнила тепло моего тела за эти часы ожидания. Мысль о том, чтобы взять Дарсию с собой, свернулась в груди тугим узлом, и я не мог понять — это страх за неё или страх перед тем, что она увидит. Чем я занимаюсь на самом деле. Кем становлюсь, когда надеваю маску дона Романо.
Я поднялся и подошёл к бару. Налил виски — два пальца, без льда. Янтарная жидкость обожгла горло, и я позволил себе закрыть глаза на секунду. В темноте под веками снова возникла Дарсия — как она стояла сегодня у окна, глядя на город, и её пальцы бессознательно гладили край моей рубашки, слишком большой для неё. Она думала, что я не замечаю. Я замечал всё.
Каждое её движение. Каждый вздох. Каждый раз, когда она задерживала взгляд на мне дольше, чем следовало.
— Чёрт, — прошептал я в пустоту.
Голос прозвучал глухо, разбиваясь о стёкла и тоня в толще ковра. Я сделал ещё глоток и вернулся к двери спальни. На этот раз моя ладонь легла на ручку. Металл холодил кожу, и я чувствовал, как под кожей пульсирует кровь — слишком быстро, слишком горячо для человека, который должен сохранять холодный рассудок.
Я толкнул дверь.
Спальня встретила меня запахом — её запахом, смешанным с моим. Горьковатый аромат ночных цветов от духов, которые она нашла в ванной, и тонкая нотка чего-то тёплого, почти сладкого — так пахнет кожа, когда долго спишь в чужих простынях. Лунный свет серебрил складки одеяла, и я видел очертания её тела под тонкой тканью — плечо, изгиб талии, разметавшиеся по подушке волосы.
Я сделал шаг в комнату, и половица скрипнула. Дарсия вздрогнула во сне, что-то прошептала — неразборчиво, одними губами, и перевернулась на спину. Рубашка сбилась, открывая полоску бледной кожи над ключицей, и я увидел синяк — тот самый, который оставил пальцами, сжимая её в лифте. Фиолетовый, почти чёрный в лунном свете, он расползался по нежной коже уродливым цветком.
Я замер. В груди что-то оборвалось и потекло горячим, вязким — стыд? Раскаяние? Я не знал названия этому чувству. Я никогда раньше не оставлял следов на женщинах. Никогда не терял контроль настолько, чтобы причинить боль той, кого... Кого что?
Той, кого я должен защищать.
Медленно, стараясь не шуметь, я приблизился к кровати и опустился на корточки рядом с ней. Так близко, что слышал её дыхание — ровное, спокойное, с лёгким свистом, будто во сне она забывала дышать носом. Так близко, что мог разглядеть каждую ресницу, каждую веснушку на переносице, каждую трещинку на губах.
— Кто ты такая? — прошептал я, обращаясь скорее к себе, чем к ней. — Что ты сделала со мной?
Она не ответила. Только вздохнула во сне и чуть нахмурилась, будто услышала мой голос даже сквозь толщу сновидений. Я протянул руку — пальцы дрожали, как у мальчишки перед первым поцелуем — и почти коснулся её щеки. Почти.
В последний момент отдёрнул руку и сжал в кулак.
Нельзя.
Не сейчас. Не здесь. Не так.
Я поднялся и отошёл к окну, вглядываясь в предрассветный город. Там, внизу, зажигались первые огни — булочные открывались, разносчики газет начинали свой путь, мусорщики собирали ночные отходы. Жизнь просыпалась, равнодушная к тому, что в стеклянной клетке на последнем этаже человек пытался справиться с тем, что не поддавалось контролю.
— Дэмиан?
Её голос — сонный, хрипловатый, с той особенной интонацией, когда просыпаешься и ещё не понимаешь, где находишься — ударил под дых. Я обернулся. Дарсия приподнялась на локтях, щурясь от лунного света, и волосы упали ей на лицо — тёмные пряди на бледной коже, как трещины на мраморе.
— Который час? — спросила она, и я сглотнул, пытаясь вернуть голосу обычную твёрдость.
— Почти пять. Спи ещё.
Но она уже села в кровати, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Рубашка задралась выше, открывая бёдра, и я заставил себя смотреть ей в глаза, а не туда, куда смотреть не следовало.
— Ты не спал, — сказала она. Это тоже не было вопросом. — Всю ночь?
— Привычка.