— Плохая привычка.
Я усмехнулся, и усмешка вышла кривой, почти злой.
— У меня вообще мало хороших привычек, Дарсия. Ты скоро в этом убедишься.
Она посмотрела на меня — долго, внимательно, и в лунном свете её глаза казались почти чёрными, бездонными, как вода в горном озере. Я сделал шаг назад, вжимаясь спиной в прохладу оконного стекла. Между нами было пять шагов. Расстояние, которое я мог преодолеть за секунду. И расстояние, которое не мог преодолеть никогда — если она узнает, что творится у меня внутри.
— Ты похож на зверя в клетке, — тихо сказала Дарсия, опуская ноги с кровати. — Который сам себя запер.
— Умные слова для девочки, которая спит с моим ножом под подушкой.
Она замерла. Всего на мгновение — но я умел читать эти микроскопические остановки, когда правда настигает человека. Потом её губы дрогнули в улыбке — медленной, опасной, от которой у меня внутри всё перевернулось.
— Ты хотел, чтобы я его нашла, — сказала она, поднимаясь. Рубашка скользнула по бёдрам, и лунный свет вырезал её силуэт из темноты. — Чтобы знала: ты доверяешь мне умереть от моей руки.
Я не ответил. Потому что она была права. Чёрт бы побрал эту женщину с её проклятой способностью видеть насквозь.
Дарсия сделала шаг ко мне. Босая, в моей рубашке, с волосами, падающими на плечи тёмным шёлком. Ещё шаг. Я чувствовал её запах уже не как фантом, а как реальность — горькие цветы и тёплая кожа, и что-то ещё, что было только ею, только Дарсией.
— Ты боишься, — прошептала она, останавливаясь в шаге. — Не пуль, не врагов, не утратить власть. Ты боишься меня.
— Глупости.
— Тогда почему ты не подходишь?
Она ударила в самое больное. В ту стену, которую я строил годами — кирпичик за кирпичиком, с тех пор как впервые понял, что моё сердце не бьётся быстрее при виде красивых женщин. Что диагноз забрал у меня способность чувствовать то, что делает человека человеком.
— Потому что я могу сделать тебе больно, — сказал я. Голос прозвучал хрипло, как будто я не говорил неделю. — Не так, как в лифте. Иначе.
Дарсия шагнула. Между нами не осталось ничего — только тонкий слой воздуха, который накалился до предела.
— Ты уже сделал, — сказала она, поднимая руку и касаясь синяка на своей ключице. Мои пальцы оставили этот след. Моя ярость. Мой страх. — И я здесь. Я не сбежала.
— Ты дура.
— Твой лучший выбор.
Она смотрела на меня снизу вверх — в ней было сто шестьдесят сантиметров отчаянной смелости, и я чувствовал, как стена внутри меня трещит по швам. Диагноз не имел значения. Правила не имели значения. Весь мир, который я выстроил из крови и стали, рассыпался в прах под её взглядом.
Я не знал, кто сделал первый шаг. Помню только, как моя рука легла на её талию — горячая кожа под тонкой тканью, и она выдохнула, приоткрыв губы. Помню, как притянул её к себе — жёстко, почти грубо, как всё, что я делал в этой жизни. Помню, как её пальцы впились в мои плечи, ища опору, потому что земля уходила у нас обоих из-под ног.
А потом я её поцеловал.
И мир взорвался.
Её губы — мягкие, тёплые, с привкусом сна и чего-то сладкого — раскрылись под моими, и я потерял себя. Потерял контроль, потерял рассудок, потерял всё, что делало меня доном Романо. Остался только мужчина, который впервые в жизни чувствовал так остро, так отчаянно, так больно. Я прижал её к стеклу — холод с одной стороны, жар её тела с другой, и она застонала мне в рот, запуская пальцы в мои волосы, притягивая ближе, ещё ближе, хотя ближе уже было некуда. Мои ладони скользнули по её бёдрам, сжимая, поднимая выше, и она обхватила меня ногами, прижимаясь всем телом.
Вкус её губ сводил с ума. Я целовал её жадно, глубоко, как умирающий от жажды, нашедший воду в пустыне. Я целовал её так, будто завтра не наступит, будто этот рассвет — последний, будто за дверью спальни уже стоит смерть с косой и ждёт, когда я закончу.
Дарсия отвечала. Боже, как она отвечала — без страха, без стыда, отдаваясь поцелую с той же отчаянной страстью, с какой я его брал. Её язык встретил мой, и я зарычал — звериный, низкий звук, вырвавшийся из самой глубины, оттуда, где сидел на цепи тот самый волк, которого я кормил чужими страхами.
— Дэмиан, — выдохнула она, отрываясь от моих губ на секунду — только чтобы втянуть воздух.
Её глаза горели. В лунном свете они казались жидким серебром, и в них не было страха. Вообще ничего, кроме желания — такого же дикого, такого же безумного, как моё.
— Скажи, что хочешь остановиться, — прохрипел я, утыкаясь лбом в её лоб, тяжело дыша. — Скажи — и я остановлюсь. Клянусь.
Она посмотрела на меня. Долго. Пристально. Так, что я почувствовал, как под её взглядом плавятся последние барьеры.