— Тогда тебе нужно одеться, — сказал я, и в голосе прорезалась усмешка — та самая, доновская, которую боялись враги и любили союзники. — И боюсь, моя рубашка не подойдёт для фальшивого ужина. Как бы мне ни нравилось, как она на тебе смотрится.
Дарсия улыбнулась — той медленной, опасной улыбкой, от которой у меня подкашивались колени.
— А если я хочу прийти в ней?
Я замер. Представил. Её — входящую в зал, полный мафиози, в моей рубашке, с моим запахом на коже, со следом моих пальцев на ключице. Объявление всему миру: она моя. Только моя.
— Ты хочешь, чтобы я кого-то убил сегодня? — спросил я совершенно серьёзно.
Она рассмеялась. Смех — чистый, звонкий, как разбивающееся стекло — разлетелся по спальне, и я понял, что готов слушать этот звук вечность.
— Я хочу платье, — сказала Дарсия, отсмеявшись. — Красное. То, что висело в шкафу. Я видела его вчера.
Я кивнул. Красное. Конечно, красное. Цвет крови, страсти, опасности. Цвет Дарсии.
И видимо, это был намёк на то, что сегодня будет кровь.
Глава 20. Право на любовь.
Дарсия Андерсон
Я никогда не думала, что рассвет может быть таким тихим.
В моём мире всегда было шумно. Этот шум был не внешним — его нельзя было заглушить берушами или закрытыми окнами. Это был внутренний гул, вибрация, которая шла от земли, от стен, от самих людей, окружавших меня. Чужая боль, чужие тайны, чужие смерти. Когда ты дочь Джека Андерсона, тишина — это не просто роскошь, это непозволительная слабость, которую ты не можешь себе позволить, если хочешь дожить до следующего восхода. Тишина означает, что ты чего-то не услышала. А то, что ты не услышала, обязательно тебя убьёт.
Эту истину мне вбили в голову раньше, чем я научилась завязывать шнурки. Раньше, чем я поняла, что такое «любовь» или «доверие». В нашем доме слова «я тебя люблю» заменялись фразами «ты проверил обойму?» и «держи нож острее». Мой отец был великим человеком, но великим так, как бывает великим ураган или землетрясение — он не согревал, он сметал всё на своём пути. И он научил меня главному: мир — это джунгли, где либо ты слышишь дыхание хищника за спиной, либо он слышит хруст твоих костей.
Поэтому, даже сейчас, глядя на идеально сервированные столы и дорогие костюмы, я не позволяла себе расслабиться. Мои уши сканировали пространство, вылавливая из общего гула отдельные ноты: слишком громкий смех (нервный срыв или прикрытие для приказа), звон бокала, который держали слишком крепко (пальцы сжались в кулак), шелест ткани (кто-то резко встал и так же резко сел).
Этот вечер обещал быть очень интересным. Когда мы подъехали к ресторану, и я сквозь тонированные стекла нашего автомобиля заметила знакомую машину — приземистый черный «Мерседес» с тонировкой под сто процентов, который мог принадлежать только одному семейству, — мои глаза, вопреки всей многолетней выучке, округлились. Это была не просто неожиданность. Это было нарушение всех писаных и неписаных правил.
— Какие кланы там будут? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Ариана, сидевшая за рулем, фыркнула. Этот звук она отточила до совершенства — в нём смешивались презрение, скука и превосходство.
— Одни придурки. — ответила она, даже не поворачивая головы. Её идеальный профиль с высокой скулой и тяжелым макияжем глаз оставался неподвижным.
— Очень информативно. — я усмехнулась, но усмешка вышла кривой. Информативнее было бы промолчать. Ариана никогда не тратила слова просто так, и если она сказала «придурки», значит, там был как минимум один человек, способный создать проблемы.
Мы вошли в ресторан. Дверь за нами закрылась, отсекая уличный шум, и меня сразу же накрыло волной смешанных запахов. Это была не просто парфюмерная композиция — это был химический коктейль из амбиций, страхов и фальши. Сандал, древесина, лаванда, бергамот, кожа — мужские и женские ароматы были перемешаны так густо, что воздух можно было резать ножом. Они накладывались друг на друга, создавая приторную, удушливую сладость, от которой у меня привычно, но от этого не менее сильно, сжало желудок. Рвотный рефлекс подкатил к горлу, и мне пришлось сделать глубокий вдох ртом, чтобы успокоить организм. Моё тело всегда реагировало на ложь быстрее, чем разум.
Я стала оглядываться, цепляясь взглядом за лица. Каждое из них было как открытая книга для того, кто умеет читать. И я умела. Я видела не просто людей, я видела историю их побед и поражений, запечатленную в морщинах вокруг глаз, в том, как они держат бокал, в том, на кого они смотрят, а кого демонстративно игнорируют.