Я не ответила Роберту. Не потому, что мне нечего было сказать, а потому, что в этот самый миг воздух в коридоре изменился. Он стал плотнее, тяжелее, словно перед грозой. Тот самый запах табака и ветивера — сначала едва уловимый, призрачный, а через секунду уже вездесущий, заполняющий пространство между мной и Робертом, как невидимая, но осязаемая стена.
— Она моей крови, — раздалось из темноты. Голос низкий, текучий, как ртуть, которую разлили по камню. — И, если позволишь, Роберт, это единственная кровь, которая тебя сейчас должна волновать.
Роберт замер. Я видела, как дёрнулся кадык на его горле, как побелели костяшки пальцев, сжатых в кулаки. Он узнал этот голос. Мы оба его узнали. Это был голос того, кого в наших кругах боялись произносить вслух без крайней нужды.
Дэмиан вышел из тени так плавно, будто соткался из самого мрака. Свет из зала пробивался сквозь портьеры тонкими полосами, и эти полосы ложились на его лицо, рассекая его на геометрические фрагменты: острая скула, край чувственных губ, угол тёмного глаза. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к Роберту, и в этом взгляде не было ни злости, ни открытой угрозы — только ледяное, абсолютное, давящее спокойствие хищника, который уже знает исход схватки и просто смакует последние секунды перед броском.
На нём был тёмно-серый костюм, безупречно сидящий на широких плечах, и белая рубашка без галстука — верхняя пуговица расстёгнута, открывая полоску смуглой кожи. Этот расслабленный жест был обманчив. Я знала его значение: значит, правая рука свободна, значит, её можно выбросить вперёд быстрее. Значит, он готов ко всему.
— Дэмиан Романо. — Роберт выплюнул эти слова, как косточку от переспелой оливки, которую случайно разжевал. В них было всё: и давнее презрение, и ядовитая насмешка, и тщательно скрываемый, затравленный страх, который он отчаянно пытался замаскировать под браваду. — Поздравляю с должностью дона. Надеюсь, кресло твоего отца не слишком жмёт?
Дэмиан улыбнулся. Это была странная, жутковатая улыбка — одними уголками губ, совершенно не затрагивающая глаз. В полумраке коридора она смотрелась как трещина на идеальной фарфоровой маске.
— А я уж думал, ты не заметишь. Долго же ты искал слова, Роберт. Раньше ты был быстрее. И острее.
Брат дёрнулся, словно от пощёчины. Я знала этот жест — он всегда так реагировал, когда кто-то ставил под сомнение его скорость реакции или остроту ума. В детстве, на тренировках, он впадал в ярость, если я успевала первой коснуться спаррингового щита. Он злился, если я быстрее решала задачку по математике. Сейчас ему хотелось коснуться моего похитителя. Коснуться кулаком. Коснуться так, чтобы хрустнули кости.
— Не смей говорить со мной так, будто знаешь меня. Ты никто. Ты выскочка. Ты сын человека, который...
— О, я тебя знаю, — Дэмиан сделал шаг вперёд, и теперь они стояли друг напротив друга, как два волка, готовые сцепиться насмерть. Я оказалась между ними, но, к своему удивлению, чувствовала себя не мишенью и не буфером, а скорее призом, за который шла игра. — Я знаю всех вас, Андерсонов. Я знаю, чем пахнет ваш страх. Я знаю, как вы торгуетесь, когда припирает к стенке. Я знаю цену каждому вашему слову.
— Не знаешь. — Роберт покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то странное, похожее на жалость. — Ты узнал только Дарсию. И, судя по всему, даже её ты знаешь плохо.
Я усмехнулась. Этот старый, дешёвый приём. Попытка посеять сомнение. Я шагнула вперёд и схватила Роберта за локоть. Мой захват был стальным, неженским. Он резко повернул голову, и его взгляд впился в мои глаза. И в этом взгляде я прочитала то, чего он никогда не сказал бы вслух. Он просил меня уйти. Уйти, пока не поздно. Пока Дэмиан не превратил его в труп. Но именно поэтому я не ушла. Потому что уходить — значит проиграть.
— Хватит, Роберт. — Я говорила чётко, разделяя каждое слово, вбивая их, как гвозди. — Ты же помнишь нашу последнюю встречу. Ты проиграл в бою с Дэмианом. Он мог тебя убить. Он тебя пощадил. Помнишь это? А теперь слушай сюда. И да, я люблю его. — я сделала паузу, чувствуя, как эти слова обжигают горло. — Я люблю Дэмиана Романо. И если тебе, или Алексу, или нашему отцу это не нравится — можете идти к чёрту. Все вы.
Я произнесла это чётко, глядя Роберту в глаза. И боковым зрением увидела, как дрогнули губы Дэмиана. Он улыбался. Не той жуткой улыбкой хищника, а другой — тёплой, почти мальчишеской, полной восхищения. Он смотрел на меня так, будто я только что выиграла для него войну.