А я же не могла поверить, что сказала это вслух. Не могла поверить, что в первый раз в жизни призналась в любви — и призналась не на ушко, при свечах, а в грязном коридоре, глядя в злые глаза брата. Слова всё ещё висели в воздухе, тяжёлые, как ртуть. Я слышала их эхо в своей голове и не могла понять — это действительно сказала я? Та Дарсия, которую с двенадцати лет учили одному: чувства — это уязвимость, а уязвимость — это смерть? Та Дарсия, которая годами строила вокруг себя стены из цинизма и холодной расчётливости? Оказалось, что для того, чтобы разрушить эти стены, нужен всего один человек.
— Оружие у меня есть. — я перевела дыхание, всё ещё не отпуская локтя Роберта. — Голова на плечах — тоже. И если Дэмиан Романо решит, что я пешка в его игре, — я позволила себе короткую, театральную паузу и бросила быстрый взгляд через плечо. Дэмиан стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, сложив руки на груди, и в полумраке его глаза блестели странным, почти звериным, золотистым светом. — Что ж, тогда он узнает, каково это — когда пешка, пройдя через всё поле, оказывается ферзём. А ферзь, Роберт, как ты знаешь, бьёт в любую сторону.
Роберт открыл рот. Закрыл. Снова открыл — точь-в-точь рыба, которую вытащили на берег и бросили задыхаться в лодке. В зале, за портьерой, кто-то громко рассмеялся — кажется, Эдда Каттанео, у неё был характерный, чуть каркающий, похожий на воронье карканье смех. Звякнули бокалы, зазвенело стекло. Жизнь продолжалась там, за тяжёлой тканью, с её фальшивым весельем и смертельными интригами. А здесь, в затхлом полумраке коридора, прямо сейчас решалась чья-то судьба. Может быть, даже наша.
— Алекс здесь, — выдохнул наконец Роберт, и это прозвучало почти жалобно, как просьба о пощаде. — Он приехал. Он хочет тебя видеть.
Волна ледяного холода прокатилась по моему позвоночнику, от копчика до затылка. Алекс. Наш старший брат. Тот, кто никогда не проигрывал. Тот, кого я в детстве боялась сильнее, чем отца. Отец был предсказуем в своей ярости, как цунами. Алекс был непредсказуем, как землетрясение. Тихий, спокойный, с вечным холодом в глазах, он мог улыбаться тебе, одновременно отдавая приказ о твоей смерти. Алекс не прощал ошибок. Алекс не признавал слабости. Алекс был совершенным оружием клана Андерсон.
— Зачем? — спросила я, и в моём голосе проскользнула предательская хрипотца.
— Не знаю. — Роберт дёрнул плечом, высвобождаясь из моего захвата. В этом жесте было столько застарелой обиды, столько боли младшего, которого вечно держат в неведении. — Он не докладывает мне. Он никогда не докладывает.
— Передай Алексу, — голос Дэмиана разрезал полумрак, как горячий нож масло. Он отлепился от косяка и встал рядом со мной, почти касаясь моего плеча своим. Я ощутила жар его тела даже сквозь ткань пиджака, и этот жар придал мне сил. — Передай, что если он хочет поговорить с Дарсией, ему придётся сделать это при мне. И при всём зале. Без тёмных коридоров, без семейных тайн, без шёпота за углом. Мы выйдем в центр, сядем за стол, и он скажет всё, что хотел, глядя мне в глаза.
Роберт перевёл взгляд на него, и я увидела, как животный страх в его глазах сменяется чем-то другим. Уважением? Нет, скорее, неохотным признанием равного. В мире кланов это была самая высокая валюта, которую нельзя было купить за деньги. Дэмиан только что поставил себя на одну доску с Алексом Андерсоном.
— Ты не понимаешь, Романо. — Роберт покачал головой, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Мы не обсуждаем дела при чужих. Ты чужой.
— Дарсия для меня не чужая. — Дэмиан говорил тихо, но каждое слово падало в тишину коридора, как тяжёлый камень в воду. — Или ты забыл, что она только что сказала? Она — моя. И я не прячусь по углам, когда речь идёт о моём.
Роберт дёрнулся, будто от новой пощёчины. Его взгляд метался между нами — искал слабину, искал ложь, искал хоть что-то, что можно было бы использовать против нас. Он не нашёл. Потому что не было. Впервые в жизни я стояла на месте, которое выбрала сама, с человеком, которого выбрала сама.
— Вы оба пожалеете, — прошептал он, пятясь к портьере. — Мара Сальватруча не прощают предательства. Вы ещё увидите. Алекс не простит. Никого.
— Я не предавала семью, — ответила я тихо, глядя ему в глаза до последнего. — Я просто перестала быть её тенью. Я стала собой.
Роберт исчез за тяжёлой тканью так же внезапно, как и появился. Портьера колыхнулась, пропуская на миг оглушительные звуки зала — смех, звон бокалов, томный, обволакивающий голос певицы, — и снова всё стихло. Мы остались одни в полумраке.