Он смотрел на голограмму. На ней — я, с руками, по которым бежали синие молнии, и Оно. «Бездонный». Наши тени сплелись в странном, почти танцевальном узоре.
— По протоколу 7-А, — голос Фомина резал тишину, как стекло, — любой несанкционированный контакт с объектом класса 5Б приравнивается к измене оперативной миссии. Объясните. Сейчас.
Кай стоял, как каменный идол. Лила смотрела в планшет, но её пальцы дрожали.
— Он не атаковал, — мои слова прозвучали хрипло. — Он… просил. О помощи.
Фомин медленно, очень медленно перевел на меня взгляд. В его глазах не было ни гнева, ни раздражения. Только ледяной, аналитический интерес. Как у учёного, рассматривающего новый, опасный штамм.
— Просил, — повторил он. — Интересно. «Смотритель» будет очень доволен этим материалом.
За спиной у нас воздух сгустился. Не тень — её бы я почувствовал. Это было искажение реальности, пробоина в самом пространстве. Из неё вышел он.
«Смотритель» не имел чёткой формы. Контуры его тела плавали, как в мареве. Только глаза были чёткими — два уголька, в которых горело холодное, чуждое сознание. Уровень угрозы, который Лила позже показала мне на планшете, зашкаливал далеко за 5В. Это было нечто новое. Нечто, чего в классификации не было.
— Громов, — его голос прозвучал прямо в черепе, минуя уши. Он говорил моей фамилией. Системно. Унизительно. — Ваши эмоциональные колебания превышают допустимые нормы. Приглушите их. Или я приглушу их за вас.
Кай сделал шаг вперёд, костяные пластины на его руках с лёгким щелчком встали на боевой взвод.
— Мы соблюдаем протокол, — прорычал Кай, но в его голосе впервые за всё время я услышал трещину. Страх.
— Протокол, — «Смотритель» будто повторил, но в его «голосе» послышалась насмешка. — Именно за его соблюдением я и буду наблюдать. Начиная с вашего следующего выхода. Через два часа.
Он растворился. Не ушёл — исчез, как будто его и не было.
Фомин, не глядя на нас, махнул рукой.
— Всё. На выход.
В коридоре, под мерцающими УФ-лампами, нас догнала Лила. Она судорожно дышала.
— Его нет в базе, — прошептала она. — Вообще. Ни сигнатуры, ни классификации. Он… чистый ноль. Как пустота.
— Что это значит? — спросил я, уже зная ответ.
— Это значит, — Кай вытер пот со лба, — что наш новый надзиратель либо настолько крут, что его скрывают даже от системы. Либо он и есть сама система. И она теперь смотрит на нас в упор.
Я посмотрел на свои руки. Под тонкой кожей запястья слабо пульсировал синий свет. Моя мутация. Мой приговор. И теперь — прицел для чего-то, что было страшнее любой Тени.
Два часа до выхода. Два часа до того, как мне придётся снова встретиться с Тенью. И на этот раз — не помогать. Убивать. Пока «Смотритель» наблюдает.
А в глубине сознания эхом отзывался шёпот «Бездонного»: «Помоги…»
ГЛАВА 7: БЕЗ ПРАВА НА ОШИБКУ
Синее свечение в венах горело не болью, а тихим, унизительным гулом. Как сломанный трансформатор, запертый под кожей. «Смотритель» не просто наблюдал — он настраивал. Глушил мою мутацию, оставляя только фоновый шум. Сигнал бедствия самого моего дара.
Заброшенный цех завода «Сигма» дышал ржавой пылью и запахом неметаллического страха — фирменным шлейфом Тени. Уровень 2. Бытовой. В протоколе «Светильника» значилась как «низкоугрожающая единица, подлежащая санитарной зачистке». Словно речь шла о тараканах, а не о том, что когда-то было человеком.
Кай шёл впереди. Словно отлитый из того же металла, что и рухлядь вокруг. Его костяные пластины издавали сухой, мерный лязг — звук заведённого механизма, а не живого тела. С того разбора у Фомина он не сказал мне ни слова. Только в коридоре, проходя мимо, бросил фразу, отточенную как клинок: «Держи себя в руках». И всё. Теперь — только его спина и этот проклятый лязг.
Лила шла сзади, уткнувшись в планшет. Её пальцы летали по экрану, выдергивая данные, которые она нашептывала в микрофон. Я поймал обрывок, от которого кровь остановилась:
«…морфология соответствует уровню два… признаки сильной эмоциональной эрозии… возрастной паттерн… детский. Предполагаемый возраст формирования: семь-восемь лет.»
Детский.
У меня свело живот, будто от удара тупым ножом.
«Смотритель» не шёл. Он присутствовал. Его форма — не тень, а искажение самой реальности — плыла рядом, не отставая ни на шаг. Иногда он материализовывался на стене, на потолке, в луже масла под ногами. Его угольные, бездонные глаза были постоянно прищурены. Он не смотрел на мир. Он сканировал мои показатели, читая их прямо с внутреннего экрана, о котором я не знал.