Его мозг фиксировал эффективность, но в глубине, в том месте, где прятался его детский страх перед необъяснимым, шевелился леденящий ужас.
«Он просто человек, - повторял про себя Медиатор, глядя на застывшую ленту. - Но в нём прячется аномалия. Мы бьём по его эмпатии. А если удар раскроет что-то ещё? Если боль не оглушит, а… разбудит? Если он сможет не только чувствовать, но и проецировать? Направить весь этот ужас, всю эту боль обратно в нас?»
Он сжал руку в кулак, чтобы остановить дрожь в пальцах.
- Функция. Усилить охрану на моём периметре. И подготовить протокол «Молчание». Если аномалия проявит признаки воздействия на волю операторов… ликвидировать всё, включая приманку - его девку. Лучше потерять образец, чем дать аномалии распространиться.
Ловушка была готова. Она пахла свежей кровью и старым железом. Медиатор, архитектор порядка, впервые в жизни возвёл сооружение, целиком состоящее из чистого, бессмысленного зла. И теперь, с холодом в груди, ждал, сработает ли оно против того, кто, возможно, был чем-то большим, чем человек.
Глава 36. Протокол "Ковчег".
Они знали его. Они вычислили саму ось его характера. Он не поползет в вентиляцию, не станет сливаться с тенями. Его бунт всегда был фронтальным. Прямым ударом в солнечное сплетение системы. И они оставили для него парадные двери открытыми.
Ян стоял перед чёрным провалом входа. Рука сама потянулась к оберегу Ворона. Он калибровался, как оружие.
Он был готов. К вспышке слепящих прожекторов, что вырвут его из темноты, сделав мишенью. К глухому, навязчивому стуку там, в глубине здания - отзвуку сердца Улы, бессознательно выбивавшего в панике ритм его имени. К своей ярости. Холодной, отточенной, как клинок, который он нёс с собой вместо белого флага.
Но он не был готов к волне, что накатила на него ещё на пороге.
Какофония чужих концов. Обрывки панических мыслей, невыплаканных слёз, последних вздохов. И за всем этим - навязчивый, мерзкий образ, который его сознание, обученное читать следы, тут же сложило в пазл: восходящее солнце, но не золотое - багровое, жидкое, заливающее всё, как разлитая кровь. Кровавый рассвет. Анклав «Рассвет». Почему?
И тут его холодная ярость взорвалась.
Она не стала горячей. Она стала атомной. Бесшумный, ослепительный грибовидный столб из чистейшей, беспримесной ненависти поднялся у него внутри. Они не просто убили людей. Они как-то разобрали их на детали. Разобрали жизни, страхи, последние мгновения - и собрали из этого адскую машину, эмоциональную мину, чтобы ранить его. Людей превратили в расходный материал для психологического оружия.
В этот миг он перестал быть охотником, идущим спасать. Он стал стихийным бедствием, решившимся смести с лица земли осквернителей.
Он не вошёл. Он врезался в темноту. Парадные двери распахнулись от удара его плеча не со скрипом, а с сухим хрустом, будто ломались рёбра этого места. Он шагнул в периметр не света, а своего собственного, леденящего гнева, от которого воздух звенел, как натянутая струна. Он нёс с собой не надежду на спасение. Он нёс приговор.
И зал, полный расставленных ловушек и прицелов, на мгновение встретил его не торжествующим гулом, а затаённой, инстинктивной тишиной. Зверь вошёл в клетку. Но вид у него был такой, будто это он пришёл запирать охотников.
Они называли это место «Ковчегом». Ирония была настолько густой, что ей можно было резать стекло.
Ковчег спасения, в котором не спасся никто. Ковчег, который собрал под своей крышей не избранных, а каталогизированные образцы боли.
Но это было ничто по сравнению с тем, что обрушилось следом.
Гул. Низкий, нарастающий, идущий из глубины зала - не механический, а психический. Звук, который слышали не уши, а душа.
Воспоминания.
Перед внутренним взором Яна, поверх реального мира, поплыли образы. Не смутные, а кристально чёткие, вырванные из самой запечатанной камеры его памяти:
Конвейер «Вторресурса. Ржавые звенья, скрежет. Лица в толпе у моста. Не общие - частные. Женщина, роняющая сумку. Старик, закрывающий глаза. Мать, прижимающая к груди ребёнка... Запах страха. Тот самый, горько-сладкий, как раздавленные ягоды и перебитый бензином. Звук обрушения. Грохот металла. Звон лопающейся психики.
Движущийся на сцене конвейер стал резонатором. Он не просто воспроизводил его личный кошмар. Он вплетал в него новые нити.
«Рассвет… - прошептало его сознание, разрываемое на части. - Они… они просто жили. А их… превратили в сигнал. В оружие против меня».
Это было хуже любой пытки. Его дар, только что ставший его частью, его проводником, предал его. Он открылся навстречу миру, и мир в ответ выжег ему душу концентрированной кислотой чужой, бессмысленной смерти. Боль вскрыла старую, гниющую рану.