К Яну бросились четверо. Их движения уже не были безупречно синхронными. Они скрутили его, всё ещё слабого от препаратов, сорвали с кресла. Он не сопротивлялся, лишь сквозь полузакрытые веки посмотрел на старшего адепта - и в том взгляде не было ни боли, ни страха. Было холодное, почти научное любопытство. Смотрите, как разваливается ваш мир.
Его потащили прочь со сцены, мимо замершего конвейера, уставленного молчаливыми свидетельствами чужой смерти. По коридорам, где другие адепты отворачивались, не в силах выдержать этот взгляд. Дверь в ту самую гримёрку распахнули и буквально втолкнули его внутрь. Он грузно упал на пол рядом с пыльным матрасом.
Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок.
Снаружи, в полумраке зала, адепты стояли в растерянном молчании. Таймер дошёл до нуля и издал тихий, никем не услышанный писк. Ничего не произошло. Ни нового послания, ни казни, ни приказа. Только тиканье собственных сердец в мертвой тишине нарушенного протокола. Их Медиатор, их бог алгоритмов, молчал. А без его голоса они были просто людьми в серой форме, запертыми в заброшенном дворце культуры с грузом собственной внезапно обнажившейся никчёмности.
В главном здании, в стерильной комнате «Неосинтеза», Медиатор сидел перед рядами погасших мониторов. Его руки, обычно сложенные в спокойной уверенности, сжимали подлокотники кресла так, что костяшки побелели. В наушниках - тишина. Полная, абсолютная. Он отключил связь. Он не мог слышать растерянное дыхание своих адептов. Не мог отвечать.
В памяти плыли кадры с тилт-шифт - эффектом. Девушка смеялась, зажмурившись от солнца. Сахарная Тучка. Он мысленно провёл пальцем по её лицу, и палец дрогнул.
Всё, что он строил годами - церковь, культ, безупречную систему доказательств - только что рассыпалось в прах от нескольких слов. Не от логики. Не от силы. От правды. Грязной, человеческой, беспощадной правды.
Он был больше не Медиатором.
Он снова был просто Витей. И Витя был абсолютно, животно одинок.
Ковчег. Ула лежала на матрасе, уставившись в потолок, который терялся в черноте. Боль в плече стала далёким, тупым гулом, тело онемело от усталости и отчаяния. В голове, как на заезженной плёнке, крутилась одна картинка: дверь, срывающаяся с петель в вихре света и ярости, и он, её Ян, не мифический Янус, а просто он - сильный, невредимый, врывается внутрь. Он находит её в углу, поднимает на руки легко, как перышко, и его губы, тёплые и твёрдые, касаются её закрытых век. «Всё кончено», - шепчет он. И она верит.
Но дверь не сорвалась. Она открылась, чтобы впустить не спасение, а ещё одну жертву. Его втолкнули внутрь, и он грузно упал на пол, беззвучно, как тюк. Сначала она не поверила. Потом, в тусклом свете, пробивающемся из-под двери, различила знакомый силуэт, неестественно скрюченный, руки связаны за спиной. Ян.
Иллюзия разбилась, но странным образом - не разбилась надежда. Он был здесь. Вместе. И если уж он здесь, значит, конец близок. Или это уже и не важно.
Она зашевелилась, сползая с матраса. Вывихнутое плечо пронзило её белой вспышкой, но она стиснула зубы, закусив губу до крови. Ползла по пыльному полу, цепляясь локтями и коленями, как раненая зверушка к своему сородичу. Доползла. Его спина была тёплой, живой, под тонкой тканью рубашки чувствовалось напряжение мышц. Он дышал - прерывисто, хрипло, но дышал.
Она не могла обнять его - её руки были скручены. Тогда она пристроилась рядом, прижалась щекой к его спине. Она создала иллюзию объятий.
- Я знала, - прошептала она ему в спину, голос её был сорванным, хриплым от жажды и слёз, но в нём не было истерики. Была тихая, непреложная уверенность. - Я знала, что ты придёшь. Просто не так, как я придумала. Ты всегда так… неожиданно.
Он застонал, повернув голову. Его дыхание стало чаще.
- Не бойся, - сказала она, как будто утешала ребёнка. - Мы теперь вместе. Это… даже лучше. Страшно - только когда одна.
Ян что-то пробормотал, словно пробуя свой голос. Потом он выговорил, медленно, с трудом вытаскивая звуки из одурманенной ядом памяти:
- …твои волосы… зелёные… в пыли… жалко…
Ула ахнула, и смех, похожий на всхлип, вырвался у неё из груди.
- Дурак, - выдохнула она, прижимаясь к нему сильнее. - О чём ты? Отмоем. Перекрасим. В фиолетовый, если захочешь. Главное, что ты… что ты заметил.
Он снова зашевелился, будто пытался перевернуться.
- Не смог… защитить… - вырвалось у него, и в этих словах была вся горечь, вся ярость на себя.