- Заткнись, - резко, но беззлобно оборвала она. - Ты защитил. Ты там, на экране… я слышала обрывки, они говорили… ты их всего, этого твоего Медиатора… ты его размазал. Я слышала в голосах охранников - они испугались. Ты их испугал. Связанный. Это… это круче, чем ворваться с оружием. Это по-твоему.
Она замолчала, собирая мысли, чувствуя, как его дыхание понемногу выравнивается рядом с ней.
- Мы выберемся, - пообещала она тихо, но так, будто это был закон мироздания. - Папа найдёт. Или Мишин. Или мы сами. Но выберемся. А потом… - она сделала паузу, и в темноте её лицо осветила слабая, дерзкая улыбка. - А потом ты будешь мне рассказывать, как ты там, перед всей этой сволочью, называл того типа Витюшей. Каждый день. А я буду смеяться. И налью тебе самый дорогой коньяк, какой найдётся. Не отцу. Тебе.
Ян наконец перевернулся на бок, лицом к ней. В полумраке его глаза были двумя тёмными безднами, но в них что-то зажглось. Он смотрел на неё, на её перепачканное грязью и слезами лицо, на спутанные зелёные пряди.
- Ула… - произнёс он, и это было не формальное обращение, а что-то мягкое, разбитое, человеческое.
- Прости… что так.
- Ничего, - ответила она, уткнувшись лбом в его плечо. - Главное - вместе. Всё остальное - ерунда. Мы просто… немножко прилегли. Перед дорогой.
Они лежали в пыли, прижавшись друг к другу спинами, двое сломанных, но не сломленных до конца людей. Снаружи был враг, тьма и неизвестность. Но здесь, в этой вонючей гримёрке, было тихое, хрупкое, необъяснимое тепло. И обещание. Простое, как дыхание: мы вместе. И этого, в самый тёмный час, оказывалось достаточно.
Глава 39. Штурм.
Периметр вокруг бывшего Дворца культуры «Энергия» сжимался стальным кольцом.
Мишин, больше не сдерживаемый страхом за заложников, провел армию по уже знакомой дороге.
Люди Ворона стояли первым, внутренним кругом - тихо, плотно, как стена из плоти и оружия. Это не были наёмники или фанатики. Это были хозяева. Те, чьи жизни, семьи, законы и грохочущее, горячее сердце по имени Торг оказались под угрозой. В их молчании не было страха. Был холодный, выдержанный годами грязи и крови гнев. Обиды за похищенную дочь хозяина. За плевок в лицо их порядку. За товарищей, что могли лежать внутри, связанные или мёртвые. Они переговаривались жестами, проверяли оружие, и взгляд у каждого был пристрелянный, острый. Они ждали не приказа. Они ждали точки входа.
За их спинами, среди руин промзоны, растекались другие силы. Боевики из «Цитадели» Дроздова - дисциплинированные, в импровизированной камуфляжной форме, с автоматами и гранатами. Они заняли крыши, огневые точки, перекрыли все возможные пути отхода. Их командир, мрачный и молчаливый, не горел местью. Он выполнял расчёт: эта секта - угроза стабильности, значит, её нужно ликвидировать. Хладнокровно и методично.
Рядом с ними - люди из «Полигона». Не солдаты, а учёные и техники в бронежилетах, с приборами и странными ампулами в сумках. Их глаза горели не яростью, а холодной, научной ненавистью. Их храм знаний осквернили, их порядок назвали ложью. Они пришли не только стрелять. Они пришли деконтаминировать это место.
И повсюду, в тени разрушенных цехов, у разбитых окон, стояли одиночки и мелкие группы из десятков крошечных анклавов, чьи имена не значили ничего на больших советах. «Рассвет» был лишь одним из многих. У каждого за спиной была своя, свежая рана: вырезанная застава, отравленный колодец, пропавший без вести ребёнок. Они не получали приказов от Ворона или Дроздова. Они пришли сами. С самодельным оружием, с самодельными ножами, с глазами, в которых горела не слепая ярость, а сосредоточенная, личная боль. Они молча держали в сердце своих мёртвых и смотрели на уродливое здание ДК не как на крепость врага, а как на гнойник, который нужно вскрыть и выжечь. Они были тихой, неукротимой пеной народного гнева.
И над всем этим, у импровизированного КПП, стоял Мишин. Он смотрел на жалкие, облупленные стены Дворца культуры, на выбитые окна, похожие на пустые глазницы. Весь пафос «Ковчега», вся их театральщина с конвейерами и трансляциями, отсюда, снаружи, выглядела дешёвым балаганом. Картонными декорациями для чьего-то больного спектакля.
Страх за Яна и Улу? Он был. Глубокий, точильный, как жернова на душе. Но сейчас этот страх отступил, переплавился во что-то иное. В решимость. Время выжидать, хитрить, вести тонкие игры кончилось. Янус сделал свою работу - обнажил слабое место и отвлёк врага. Теперь наступал черёд грубой силы. Черёд кузнеца, который знает: чтобы выковать меч, раскалённый металл нужно бить. Сильно. Точно. Без сантиментов.
Он повернулся к Ворону, который, как скала, стоял рядом, вглядываясь в здание, будто пытаясь рентгеновским взглядом найти за стенами свою девочку.