- Всё, - хрипло сказал Мишин, выбивая трубку о сапог. - Сыграли в их спектакль. Посмеялись. Поплакали. Хватит. Теперь - наш ход.
Ворон медленно кивнул, не отрывая взгляда от здания. В его кивке не было дружеского согласия. Было сцепление шестерёнок в боевом механизме.
Воздух вокруг «Ковчега» стал густым, тяжёлым, как перед ударом молнии. Не от криков или угроз. От молчаливого, единого намерения сотен людей, затаивших дыхание. Они пришли не брать штурмом крепость. Они пришли снести жалкое убежище больных умов. И в их тишине было слышно, как трескается последняя уверенность тех, кто заперся внутри, - уверенность в своей неуязвимости и превосходстве.
Штурм начался не с рёва, а с тихого щелчка переключателя на глушителе. Первая штурмовая группа Ворона - тени с заточённой яростью - растворилась в чёрных проломах окон первого этажа. Не было громких взрывов, только сухой треск выбиваемых дверей, короткие, приглушённые очереди и глухие удары. Это было не героическое наступление, а хирургическая операция по вскрытию гнойника.
Внутри царил хаос иного рода - хаос безволия. Адепты, оставшиеся без голоса своего Медиатора, метались по мрачным залам, как муравьи с отрубленной головой. Их сопротивление было жалким, механическим - «для порядка», потому что протокол предписывал обороняться. Но протокол не предусматривал, что делать, когда в святилище врывается сама жизнь - грубая, злая, дышащая ненавистью и кровью. Они стреляли из-за углов, не целясь, и тут же отскакивали, услышав ответный град. Их «безупречный порядок» рассыпался.
Там, где адепты пытались собраться для контратаки, в дело вступали люди Дроздова. С крыш и балконов короткие, точные очереди выкашивали их, не давая сгруппироваться. «Цитадель» работала молча и методично, превращая залы ДК в смертельные ловушки.
Те, кто побросал оружие и побежал, выскакивали прямо в руки народного ополчения. Из темноты промзоны на них набрасывались тени с кольями, ножами, обрезками труб. В движениях не было жалости. Была холодная месть за «Рассвет», за отравленных детей, за украденный покой. Крики ловились и глушились в грязи задних дворов. Беглецов хватали, били прикладами по почкам, связывали и оттаскивали в сторону, как мешки с сорной картошкой.
Сердцевиной урагана был Ворон. Он шёл по центральному залу, не прячась, как танк, сокрушающий лёгкие преграды. Его меч с силой предков гудел в воздухе, обрушиваясь на дверные косяки, разбивая мониторы, сминая грудные клетки тех, кто решался встать на пути. Его глаза горели ледяным пламенем, и из груди вырывался не крик, а низкий, хриплый рёв, в котором было только одно слово:
- У-ЛА-А-А!
Он схватил за горло споткнувшегося адепта в серой униформе, приподнял его, как щенка, и с размаху ударил его лицом о край бетонной сцены. Хруст был отвратительным и влажным.
- Где она?! - рявкнул Ворон, тыча окровавленным лицом жертвы в груду битого пластика от экрана.
Адепт, захлёбываясь кровью и страхом, прохрипел:
- Гримёрки… за сценой… все заложники там…
Ворон отшвырнул его. Тело адепта бессильно откатилось по пыльному полу. Ударом плеча Ворон пытался выбить дверь, разделяющую его с Улой. Металл согнулся, дерево треснуло. Ещё удар. Ещё. Дверь с глухим стоном отлетела внутрь.
Сначала он увидел только маленькое, заплаканное лицо, поднятое на звук. Лицо дочери, испуганное, бледное, в полосах грязи и слёз, но живое. И его огромные, окровавленные руки, только что крушившие черепа, сами собой разжались. Он рухнул на колени, охватив её голову ладонями, как драгоценную, хрупкую чашу. Слёзы, которых он не проливал десятилетия, хлынули потоком. Он прижимался губами к её грязным щекам, к спутанным зелёным волосам, бормоча бессвязные слова на забытом норвежском - слова утешения, слова благодарности богам, просто звуки, за которыми стояло целое море спасённого отчаяния.
Рядом Мишин, присев на корточки, уже перерезал верёвки на руках Яна. Старик кряхтел, его пальцы дрожали, но движения были точными.
- Ну что, «божество», - хрипло пробурчал он, - отлежался? Пора и честь знать.
Ворон хотел поднять маленькое тело дочери и вынести его на воздух, к свету звезд.. Но тут Ула вывернулась из объятий отца. Она слабо оттолкнула его огромные ладони.
- Папа… пусти… - прошептала она.
Ворон, ошеломлённый, отпустил её. Он отступил на шаг, и его огромная фигура вдруг сжалась, обретая невероятную, щемящую уязвимость. Он обхватил себя за плечи, будто внезапно почувствовал холод.