Алгоритм не мог классифицировать это как однозначную ложь или правду - это было похоже на фоновый шум иной природы, техническую помеху в человеческом «софте».
Вердикт ЭХО (Внутренний протокол № ЯБ-447):
«Объект Ян Бежин успешно прошёл первичную аттестацию на соответствие профилю „Адаптивная Единица“.
Рекомендовано к сохранению на текущей позиции с назначением стандартного индекса наблюдения. Однако, ввиду зафиксированных неустранимых био-нейронных аномалий (категория „Ψ-фон“), объект представляет уникальный исследовательский интерес. Недопустима его полная интеграция в систему без контроля.
РЕШЕНИЕ: Утвердить предварительный индекс, но перевести объект в статус „Контролируемый потенциал“.
Установить обязательное ношение фитнес-браслета нового поколения „ЭХО-Синхрон“ с расширенным набором датчиков (ЭКГ, ЭЭГ, электродермальная активность). Браслет - неприкосновенен. Снятие или попытка блокировки сигнала приравнивается к акту саботажа с немедленной изоляцией. Мониторинг - постоянный, поток данных - в режиме реального времени.
Цель: собрать исчерпывающую базу данных Ψ-феномена для дальнейшего анализа и возможной… утилизации.»
Яну выдали холодный, матовый браслет, наделённый тупой автономной жизнью. Он ощущал его на запястье как цифровой ошейник с строгим поводком. Система не разгадала его. Она просто надвинула на него увеличительное стекло и привинтила его к лабораторному столу его же собственной жизни. Он вышел из «Спектра», формально свободным. Но с тех пор каждый его вздох, каждый всплеск неподконтрольной эмоции, каждый приступ его проклятого дара немедленно преобразовывался в сухие гигабайты данных, текущие в ненасытное чрево «ЭХО». Он обошёл ловушку, но сам стал живым экспериментом.
Глава 3. Селекционер.
Квартира №17 в девятиэтажке на окраине 7-го сектора.
В дверь постучали с той настойчивой, официальной робостью, которая свойственна только представителям домоуправления, получившим жалобу. Рэм открыл не сразу. Сначала из-за двери послышался тихий, механический щелчок - будто щёлкнул затвор фотоаппарата. Потом - скрип дверной ручки.
На пороге стояли две женщины из ТСЖ. Коротышка, одетая в жилетку с логотипом ЭХО и управляющей компании, пахнувшая бюджетными духами и тревогой, и её молодая помощница со взглядом пуганой птицы с планшетом.
- Рэм Валерьевич, простите за беспокойство. Я Филиппова Марья Сергеевна. - она постучала колпачком ручки по нашивке с логотипом, - Соседи жалуются… на запах. Химический, понимаете. И на… гул по ночам. Можно войти?
Он на секунду поморщился, отступил ровно на один шаг, пропуская их, не произнеся ни слова. Затем его лицо снова стало неподвижной маской вежливости, выточенной из воска.
Первое, что их ударило, — свет. Холодный, белый, операционный, льющийся с потолка. Он выхватывал не уют, а детали, делая квартиру похожей на трёхмерный чертёж.
Слева от входа пространство было атаковано хаосом, который, вглядевшись, обретал чудовищный порядок. Полки, ломящиеся не от книг, а от старых, допотопных справочников по биохимии и ГОСТам 70-х годов. На отдельной полке, как святые реликвии, стояли десятки советских фотоаппаратов «Зенит» и «Смена», выстроенные в безупречный ряд. Рядом - коробки с плёнкой, баночки с реактивами, рулоны миллиметровой бумаги. На стене висел огромный, самодельный коллаж из чёрно-белых фотографий городских коммуникаций: люки, вентиляционные решётки, коллекторы. Всё было снято под одним углом, подчёркивающим геометрию. Воздух здесь пах пылью, старой бумагой и уксусной кислотой.
Рэм Грошев в молодости, судя по черно-белой фотографии в рамке, напоминал слишком отточенный карандаш: худощавый, с идеальной осанкой, в отглаженной до состояния лезвия рубашке. Его тогдашняя красота была холодной и неуютной, лишённой хаоса жизни.
Сейчас время методично искажало его, но Рэм этого будто не замечал.
Его волосы, когда-то тёмные и жёсткие, поредели, открыв бледную кожу головы, но были уложены с таким педантичным старанием, что эта укладка выглядела скорее трагическим фарсом, чем уходом за собой.
Тело потеряло стройность, обрело дряблую, неспортивную полноту, но он продолжал носить узкие, стильные рубашки и брюки образца пятилетней давности, которые теперь болезненно натягивались в груди и талии, создавая нелепые складки.
Лицо было самым показательным. Черты остались теми же - прямой нос, чёткий подбородок, - но кожа обвисла, под глазами залегли глубокие сизые тени, которые никакой сон не мог убрать. А взгляд… Взгляд был живым и острым, как скальпель, и абсолютно не гармонировал с увядающей оболочкой. Он смотрел на мир через призму своих схем, не замечая трещин в собственном отражении в зеркале, которое, вероятно, использовал лишь для проверки безупречности галстука