Прямо по курсу, в гостиной, царила стерильная пустота. Гладкий металлический стол, на нём — одинокая лампа с зелёным стеклом и каллиграфически выведенный в тетради список дел на сегодня. Ни пылинки. На белой стене - единственное украшение: график, нарисованный вручную тушью, с кривыми, обозначающими «эффективность городских служб за 2002-2024 гг.». На полу - идеально ровные квадраты линолеума.
- Это что, вы… реставрируете технику? - неуверенно спросила помощница, указывая планшетом на полку с «Зенитами».
- Фиксирую ускользающую материальность, - ответил Рэм голосом диктора, зачитывающего метеосводку. - Цифровые носители ненадёжны. Они подвержены коррупции данных. Здесь, - он провёл рукой по воздуху, очерчивая свой хаос, - информация вечна.
Он повёл их дальше, и его движения были лишены пластичности, как у заводной куклы.
Ванная комната была превращена в проявочную. Красная лампа, шнуры с прищепками для фото. Но на краю раковины, рядом с бачками с химикатами, лежала идеально сложенная, выглаженная сорочка явно из дорогого хлопка. А на полочке, среди проявителей и закрепителей, стояла одна-единственная банка армейского крема для обуви «Вощалка», доверху полная. И рядом - щётка, щетина которой была вычищена до состояния нового изделия.
- А гул? - прошипела Марья Сергеевна, чувствуя, как её собственное неряшливое существование здесь, в этой клинической чистке, кажется преступлением.
- Система принудительной вентиляции, - без эмоций ответил Рэм. - Для поддержания постоянной температуры и влажности. Необходимое условие для архивации.
Он показал им маленькую, герметичную комнату, бывший балкон, где гудел промышленный осушитель. Внутри, на стеллажах, лежали аккуратно упакованные в файлы и подписанные образцы материалов: «Асфальт. Перекрёсток ул. Ленина и Садовой. 12.10.23», «Образец ржавчины. Труба теплотрассы №7. 15.11.23».
Молодая помощница невольно тронула один из файлов. Рэм не повысил голос. Он просто замер, и его застывший взгляд стал настолько тяжёлым, что у девушки отнялась рука.
- Простите, - пробормотала она.
- Ничего страшного, - сказал он, и в его голосе впервые прозвучала странная, металлическая нота. - Просто это мой труд. Всё должно быть на своих местах. Иначе смысл теряется.
Проверяльщицы ушли через десять минут, поспешно и смущённо. Марья Сергеевна, выдыхая на лестничной клетке, прошептала:
«Чокнутый. Но чистюля… И пахнет не газом, а какой-то дрянью из аптеки. Не придерёшься».
Дверь квартиры №17 закрылась. Снова щёлкнул затвор воображаемого фотоаппарата.
Грошев прошёл к металлическому столу, поправил тетрадь на миллиметр, выровняв её угол со столешницей. Он сел на единственный стул с жёсткой спинкой и включил настольную лампу. Свет упал на разворот тетради, где рядом с графиками вдруг оказался нарисованный от руки, анатомически точный эскиз кисти руки. А на полке, среди «Зенитов», в тени, стояла маленькая, тщательно вычищенная хирургическая пила старого образца, которую не заметили взволнованные женщины. Рядом с ней - рулон обычного хирургического пластыря.
В его странной квартире, разорванной между музеем забытых технологий и операционной будущего, воцарилась тишина. И только едва уловимый, правильный гул осушителя напоминал, что здесь всё идёт по плану. Двум разным людям, жившим в одном теле, удалось сохранить свой хрупкий, безумный порядок. На этот раз.
За три месяца после обрушения «Небесного» даже самый отстраненный и равнодушный горожанин чувствовал на себе участие (или давление) системы «ЭХО».
Траур использовался, как прививка.
Рэм везде видел флаги, сшитые пополам: чёрная полоса - скорбь, синяя - надежда на «ЭХО». Минуты молчания встроили в расписание умных домов. Горе превратили в ритуал, а ритуал - в доказательство сплочённости.
Браслеты «ЭХО-Синхрон» перестали быть новинкой. Их выдача стала условием для доступа к социальным лифтам, льготным тарифам, а скоро - и к базовым услугам. Отказ - уже не эксцентричность, а подозрительный акт.
Камеры с ИИ-аналитикой появились не только на улицах, но и в подъездах «проблемных» домов. Их установку объясняли заботой о пенсионерах. Это тревожило.