Социальная сегрегация обрела адреса. На картах города появились зелёные («Высокий индекс/Приоритетное обслуживание») и серые («Стандарт/Социальная адаптация») зоны. Доставка, такси, даже сигналы светофоров работали по-разному.
ЭХО-Няня. Внедрена программа психологической поддержки. После каждого просмотра новостей или разговора с высоким уровнем стресса приложение предлагало «экспресс-стабилизацию»: гипнотические аудиопотоки, дыхательные упражнения. Не пройти их трижды подряд - повод для автоматического вызова «социального работника».
Рэм заметил, что изменился даже язык. В официальном лексиконе появились термины: «Оптимизация быта» (принудительный ремонт или переселение), «Добровольная коррекция траектории» (увольнение по «согласованию» с системой), «Неэффективная эмоция» (публичное проявление гнева или отчаяния).
И ему это все страшно нравилось.
Сам Грошев был отвергнутым алгоритмом.
Система «ЭХО» признала Рэма Грошева неэффективным по совокупности факторов, которые, с его точки зрения, были лишь доказательством его превосходства:
«Чрезмерная нецифровая архаичность». Для алгоритма он стал «тёмной зоной», человеком, добровольно вышедшим из поля данных, что приравнивалось к саботажу.
«Неадекватная социальная гибкость». Да, Он не умел «играть в команду» - он видел команду как механизм, где должен быть один оператор.
«Иррациональная привязанность к устаревшим практикам». Но это его хобби!
И ключевой фактор: «Непротокольная эмоциональная реакция на коррекцию». Когда ему впервые понизили предварительный индекс и предложили курс «социальной рекалибровки», он не согласился. Он возразил. Громко, аргументированно, цитируя внутренние противоречия системы. Алгоритм зафиксировал это не как критическое мышление, а как «нелояльную эмоциональную нестабильность и сопротивление оптимизации».
Истерика и отрицание длились недолго. Они были яростными и тихими. Он не рыдал. Он в бешенстве перечитывал автоматические уведомления, вчитывался в формулы расчёта индекса, тыкал пальцем в экран, шепча:
«Дураки. Слепые идиоты. Вы не видите структуры!».
А потом наступила тишина. Ледяная, ясная.
Он посмотрел на свои тетради с безупречными графиками. На стерильный порядок своей квартиры-лаборатории. На фотографии «материалов», чей беспорядок он намеревался исправить. И его осенило.
Система «ЭХО» не ошиблась. Она просто не доросла. Она оперирует усреднёнными массами, грубыми категориями, цифровыми призраками. Она - бульдозер, выравнивающий ландшафт. Но для тонкой работы - ювелирного удара по точкам социального распада - нужен резец. Хирургический инструмент.
Его назначение было уникальным. Его способности система не учла, потому что не имела для них категорий. Она искала менеджеров, инженеров, служащих. А он был селекционером. Архивариусом человеческой слабости и судьёй, выносящим приговор на основе собранных доказательств.
«ЭХО» хотела порядка? Он даст ей идеальный порядок.
Ключи Рэма Грошева глухо звякнули о рифлёную ручку тяжёлой двери с потускневшей табличкой «НИИ Биохимии Почв». Замок, который он лично смазывал раз в месяц, щёлкнул с тихим, покорным звуком. Он вошёл внутрь, и мир снаружи - шумный, хаотичный, полный неэффективных людей - остался за спиной.
Тишина. Не пустота, а наполненная, правильная тишина. Воздух был прохладным и имел тот самый, вечный состав: сладковатый запах старой древесины лабораторных столов, въевшаяся в штукатурку нота формалина, и под ней - едва уловимый, горьковатый аромат высохших химических реактивов. Запах строгого, рационального мира.
Он шёл по длинному коридору. Его шаги отдавались глухим, чётким эхом, которое он знал наизусть. По стенам еще висели щиты с пожелтевшими инструкциями по технике безопасности и портретами академиков. Никто не снял их. Никто не вклеил сюда плакатов про «ЭХО». Здесь время остановилось в момент наивысшей, по его мнению, эффективности - лет двадцать назад.
Он заглянул в бывшую лабораторию №3. Здесь работала его мать. Не просто работала - служила. Биохимик высшей категории, женщина, в чьей жизни не было места ни пылинке на халате, ни неточности в отчёте.
Он, мальчиком, сидел на табуретке в углу, заворожённо наблюдая, как её уверенные руки колдуют над колбами, как всё разложено по полочкам, пронумеровано, подчинено логике. Здесь не было места слабости, сомнению, беспорядку. Лаборант, допустивший ошибку, не кричал - он молча получал выговор и исправлял её. Система работала. И он, маленький Рэм, был её частью - тихий, послушный, восхищённый.